Ритуал

      Слова сестры преследуют Аято еще очень долго — до самого подножья горы Ёго, до первых каменных ступенек и безмолвных статуй лисиц, взирающих на него своими неподвижными глазами. В детстве веришь, что через эти статуи великая Гудзи Яэ наблюдает за всем островом и может отыскать даже самого маленького жучка в самой узкой трещинке. Что по большей части она делает это исключительно ради забавы, но вовсе не для того, чтобы приметить будущую жертву своих насмешек. Почему будущую? Потому что каждый, кто ступает на землю Наруками, рано или поздно оказывается в святилище. И в имении Камисато. Это лишь одно из множества сходств между ним и Яэ Мико, о которых с таким жаром говорила Аяка.       Аято звенит при каждом шаге, даже самом легком и ловком — а они начинают даваться с трудом. Он вступает на чужую территорию и должен соблюдать осторожность, проявлять почтение и слушать внимательно. Сейчас он слушает барабанящий дождь, бряцанье искусно отлитых колокольчиков в резной шкатулке из юмэмиру за пазухой, шорохи светящейся травы, постукивание гэта жриц. Даже встречает одну из них на подходе к вершине и и про себя хмыкает: выглядит она неважно. Придавленные энергией этого места и желаниями Гудзи Яэ, жрицы Наруками в день его прихода стараются шуметь как можно меньше и показываться на глаза как можно реже. Приветствуют его либо молчаливыми кивками, либо вообще словно бы не замечают. Они имеют право, поскольку храм — единица самостоятельная и здесь Камисато приказывать не могут. Минуя их тихие тени на лестнице, под деревьями, у обрыва, Аято достигает логова льва. И пускай самого льва пока не видно, вгрызающееся ему в мозг беспокойство не отпускает. Так всегда.       Аяка сказала, что они похожи, а значит — примерно равны. Почему же тогда всё так странно? Из года в год являясь сюда с дарами, преподнося Гудзи самый главный подарок, делая то, о чем она попросит или чего потребует, он теряет прежнего себя. И как будто счастлив этому.       В комнате светло и сухо, а снаружи сыро и холодно. Снаружи не пахнет так сладко, хоть Священная Сакура и накрывает тенью своей кроны весь храм. Царящий здесь уют одновременно валит с ног и одновременно заставляет быть начеку. Аято оставляет за дверью все прочие дела, все волнения и горечи, подозрения и беспечность. Он в её власти. Если бы не чувство достоинства, он бы встал на колени, как все прочие, но еще слишком рано, ибо всё только начинается. Колокольчики опять позвякивают — и им в тон бряцают тяжелые серьги на дернувшихся лисьих ушах, уловивших неизвестный шум.       Она сидит так, как впору было бы сидеть ребёнку на зеленом берегу реки, болтающему ногами в воде. Или только проснувшейся кошке, которая вот-вот начнёт умываться. Аято считает, что раздвигать колени так, будучи и без того не в самом скромном наряде, почти неприлично. Он не может представить никого другого, кто сделал бы нечто подобное — даже Аяку, которая наедине с ним ненасытна и лишена всяких комплексов. Нет, это грация Гудзи, инструмент соблазнения и обескураживания. Она соблазняет иначе, чем сестра. Аяка частенько любит демонстрировать невинность, сжимает его в своем узком нутре как взволнованная девственница и жмурится, когда он кончает в рот. Яэ Мико не интересны эти игры. По крайней мере, в постели она откровенна, а ему не нужно гадать, чего именно ей хочется.       — Что-то ты расщедрился в этом году на еду, подлец из Ясиро. Много набедокурил? Откармливаешь меня как свинью на убой.       Яэ Мико ловко стаскивает зубами сочащееся соком мясо со шпажки. Пахнет всё еще сладостью. Он подмечает горку разноцветных данго на соседней тарелке и почти приторные моти с сакурой, надкусанные тайяки с капающей на столик начинкой, и больше всего — изгрызанные, местами разломанные надвое палочки от румяных шашлычков.       — Гудзи не нравятся дары? — улыбается уголками губ Аято.       — Хм… — облизнув пальцы, она, наконец, обращает взгляд на него. — В прошлом году что-то и мясо было понежнее, и сласти больше радовали. Или ты возомнил, будто достаточно одного факта, что твоя семья что-то делает? Позабыл о надлежащих стараниях?       — Как можно?       Мягкая и теплая Яэ Мико кажется даже немножко ненастоящей. Потягивается на татами, отшвырнув последнюю шпажку, пока он делает пару осторожных шагов вперёд, надеясь, что и на сей раз колокольчики ответят на движение мелодичной песней. Лисица пахнет всем — дымящимся жареным мясом, пастой из бобов, рисовым вином, сухими опилками, цветами юмэмиру. Пахнет как Тома или как Аяка, о которой сейчас думать нельзя. Как двухмесячный малыш и как пыль, пролежавшая на одном месте несколько лет. Пахнет лекарствами, захватившими вместо документов рабочий стол отца после того, как он занемог.       — Итак, — сыто вздыхает она, ковыряя ноготком корочку тайяки, — ты, видно, желаешь моего благословения на предстоящий год? Моих заверений в том, что я и дальше буду присматривать за вами, Камисато?       Аяка тоже любила в детстве играть с едой. Сейчас это она сидит за низеньким столиком, опустив длинные ресницы, пальцем повторяет рисунок рыбьей чешуи на тесте, но не притрагивается к блюду. Она говорит, что не голодна, и лжет. Аяку без конца рвёт по утрам, так признался Тома. А еще Аято, для которого в жизни сестры не существовало секретов, не может вспомнить, когда у неё последний раз шла кровь.       — Мне кажется, ты сомневаешься в своем решении, — хмыкает он.       — Не лез бы к сестре под юбку — не сомневалась бы, — отвечает Яэ Мико, одарив его одной из тех улыбок, от которых мурашки бежали по коже. — Никаких глупостей. Избавься от ребёнка, пока сроки не поджимают, понятно?       Её слова — как приговор, не подлежащий обжалованию. Однако Аято, который в мыслях уже гладил округлившийся живот сестры и разговаривал со своим первенцем, решается его оспорить. Решается сказать твердое «нет», глядя в эти нечеловечески красивые глаза, наблюдая, как она поднимается с татами и идёт к нему крадучись, потом за спину, даже не касаясь плеч. Это танец, где ведёт Яэ Мико, а он обречён лишь любоваться, поддавшись её чарам. Но, видимо, поддавшись не до конца — потому что ему хочется, чтобы Аяка родила.       — Я скажу, что это ребёнок от Томы, — поскрипывание кленовых досок под белыми, точно сахар, ступнями Гудзи затихает. Она рядом, щекочет дыханием его ухо. И все еще не касается.       — Тогда придётся выдать твою сестру за этого управляющего, — шепотом замечает Яэ Мико, царапнув украшенный наплечник. Слышно скрежет об металл. — А поскольку спать и миловаться он с ней не будет, потому что спишь и милуешься с ней ты, поползут всякие слухи. Кто-то умнее камешка еще и сходство приметит.       Ловкие пальцы вытягивают у него шкатулку с последним подарком — искусно сделанными ритуальными колокольчиками, звенящими так и сяк. В её руках они, казалось, обретают совсем иную силу.       — Всё это, — продолжает она вкрадчиво, — отразится на благополучии Инадзумы, к которому мы с тобой стремимся. А значит, и на наших отношениях. Кроме того я знаю, что ты не позволяешь себе даже мысли о том, чтобы твоя сестра была с кем-то другим. Даже в теории. Даже ради того, чтобы скрыть вашу связь. Твоё собственничество — это болезнь, но, к счастью, не смертельная.       Аято не спорит — зачем, если она права? Думать причинным местом в то время, как Яэ Мико думает исключительно мозгами и трезво смотрит на вещи, попросту глупо. Однако он — лишь человек, лишь ничтожный глава комиссии Ясиро, дерево юмэмиру, которое облетит, растеряет все лепестки до последнего в назначенный час или даже раньше, так, как это случилось с отцом. Он склонен к слабости. И только неусыпному взору Гудзи они обязаны тем, что не были разбиты, не рассыпались в прах под тяжестью последствий своих ошибок. Ребёнок под сердцем сестры — его частичка. Но разве до сего дня он уже не терял самого себя, разве не это происходит, когда в предрассветных сумерках спускаешься с горы Ёго, не видя дороги, ведомый кем-то или чем-то? Когда не остается ничего.       А может быть, все мысли, проносящиеся сейчас в мозгу со скоростью света, тоже заложены в голову её рукой. Яэ Мико даже здесь стремится помочь ему, избавив от лишних волнений, однако он не знает, благодарить ли за эту помощь. Ему хочется дать ей то, чего она сильнее всего жаждет. В обмен на все блага, на все счастье и удачу она, эта хитрая кицунэ, всегда требует лишь одного — его семени.       — Как мне избавиться от ребёнка? — спрашивает Аято, утыкаясь ей в шею, пахнущую маслом сакуры. Новенькие колокольчики, занявшие своё место на платье жрицы, звенят жалобно под его не слишком ловкими в жаре возбуждения пальцами. Он не помнит, в какую секунду возжелал её, забыв о сестре, обо всем том, что его волновало. Лицо Аяки в памяти подернуто туманной дымкой. Он думает лишь о Яэ Мико. Любовь к ней наполняет до краев и пьянит, как терпкое вино. Обожание на грани помешательства. Они равны, но Яэ Мико все еще на шаг впереди и неважно, какими способами она этого достигает — когда она целует его в лоб, пряча под веками искаженный, дикий взгляд могущественного существа, его прошибает пот. Словно самка, принявшая ухаживания самца, она ластится к нему в ответ. Лениво, почти снисходительно. И не говорит ничего.       Мокрый поцелуй распечатывает её уста. Яэ Мико, забравшаяся к нему на колени, беспощадно наматывает на кулак прядь светлых волос, тянет, отстраняя и смотря ему в лицо.       — Подольешь моё снадобье в еду. Пару дней поваляется разбитой, пойдёт кровь… — она голодно облизывает губы. — Спишет на месячные. Ничего не случится с твоей драгоценной сестренкой, подлец из Ясиро…       Никто бы ей не поверил, но Аято верит. Её отравленные поцелуи усыпляют бдительность, но разжигают животную страсть. Она прикусывает его язык, не давая задать очередной вопрос, и проскальзывает пальцами к затылку, оцарапывая до мурашек. Слышно звон колокольчиков. В нём можно различить её негодование — как смеет он думать о ком-то еще, будучи с ней? Негодование, но не ревность. Аято всегда казалось, что Гудзи Яэ неведомо это чувство — или что она испытывает его лишь к единственному существу, чьего имени он не станет произносить ни мысленно, ни вслух.       Подлец из Ясиро… Она зовет его так даже тогда, когда он доставляет ей удовольствие. Это ли не прелесть? Быть для неё подлецом, но знать, как он нужен Яэ Мико, и как она нужна ему. Её платье — все равно что хитрая головоломка из завязочек, удерживающих вместе ткань, однако Аято справляется быстро, припадая к белой, точно свежевыпавший снег, коже. Чувствует, как она ёрзает на нем от нетерпения — и одновременно бессовестно дразнит. И тогда он дразнится в ответ — касается поцелуем её пушистого уха с покачивающейся серьгой. Слышит нечеловеческий звук.       — Камисато…       Вы похожи, сказала ему сестра перед уходом. Сейчас он склонен с ней согласиться. Даруя Яэ Мико то, чего она желала, он беспрестанно соревновался с ней в хитрости. Он учился у неё, а она училась у него.       С кицунэ он не столь бережный, как с Аякой — потому что приторная нежность не нужна ни ей, ни ему. Её волосы цвета лепестков сакуры Аято сгребает в кулаке, спешит перехватить инициативу, но она всё равно управляет им. Яэ Мико достаточно лишь собственного голоса — она, как ни странно, умеет просить и это изумляет. Она просит так, что отказать невозможно, что ты рвешься исполнить все, что она скажет.       — Быстрее…       В комнате с плотно захлопнутыми сёдзи пахнет сексом, остатки пиршества с опрокинутых тарелок валяются тут и там, словно небрежно брошенные божеству дары. Жарко и влажно, внутри и снаружи. Её точеной спине досталось больше всего поцелуев — ей и тонким ключицам. Яэ Мико под ним рычит от удовольствия, скребя пальцами по татами. Мокрая, стонущая, живая. Мокро между ног, пот катится по ложбинке меж грудей, но Аято слизал бы каждую каплю. Просто потому что это она. Ей достаточно было бы лишь заикнуться о подобном — и он бы подчинился. Он подчиняется даже сейчас, накрывая её собой. Узкая и горячая — вот какая она. Каждый раз.       Он кончает так обильно, что пара капель все же падает на пол, когда Яэ Мико распластывается около опрокинутого чайного столика, подложив себе под голову подушку. Аято знает — она еще не сыта. Это лишь отдых перед следующей охотой.       — Я тебе детей-полулисят не нарожаю, не беспокойся, — шумно выдыхает она — и усмехается, раздвигая стройные ноги. Хищник, обгладывающий последние косточки. — Зато проживу дольше. А твоя сестрица может и не выдержать. Ну, знаешь, вдруг сердечко начнёт шалить от ужаса, когда ей дадут младенца…       Дети столь близких родственников рождаются слабоумными и больными. Яэ Мико намекает ненавязчиво, говорит так, словно в этом нет ничего страшного, но на деле роняет в подготовленную почву зерно тревоги. Аято, оглушенный оргазмом, неспособный уследить за всеми ухищрениями, ласково массирует пальцы на её изящной ступне. Игнорирует то, что она пытается ему внушить.       — Не подлизывайся, — шипит Гудзи и, видя его едва удивленное лицо, посмеивается. — Шутка. Продолжай.       И он продолжает, наклоняясь, чтобы поцеловать маленькие пальчики. В логове лисы царит беспорядок, свет расставленных по углам ламп чуть гаснет как по мановению чьей-то руки, погружая их в полумрак, в тишину, нарушаемую стуком капель дождя и шорохом кружащихся лепестков. Плеск воды, в которую шлепнулась оскользнувшаяся на камне ящерица. Стук падающих на землю фиалковых дынь.       В этой тишине она, незаметно для них обоих, снова забирается на него. Аято стискивает её нежные бедра. Яэ Мико держит его за подбородок, разглядывая.       — У тебя такие хитрые глаза, подлец из Ясиро, — молвит она совершенно невозмутимо, покачиваясь на нём.       — На себя бы посмотрела.       Яэ Мико игриво, но не без обиды кусает за мочку уха, шепча:       — Мне можно. Тебе — нет.       Аято смеётся — и сам не знает, что его развеселило. Ему достаточно и того, что он осознает свои действия, пусть и в легком тумане. Он чувствует её мягкие губы на шее и острые зубки, впивающиеся в кожу, но не куда попало. В плечо, так, чтобы можно было спрятать возможную отметину. Заботится о нём, как же. Мучает сладко, двигаясь то быстрее, то медленнее. За темными тучами не видно луны, лучи её не ползут лениво по полу и стенам — и он теряет счёт минутам и часам. Яэ Мико мечется под ним и на нём, её нутро обжигает, а взгляд опьянённый, запах сакуры сводит с ума.       Она шепчет, что ей мало. В перерывах между безумной похотью Аято отламывает рыбьи хвостики у тайяки и вкладывает ей в рот. Она катает шарики данго на языке и запивает сладость ягодных мандзю легким рисовым вином. На дне бутылочки из тыквы-горлянки не остаётся ни капли — они все стекают по её груди и животу, а он ловит их, если ему позволяют.       — Пробуй, — требует она, касаясь испачканным спермой пальцем его губ. Аято, помедлив, повинуется.       — Солоно, — только и оценивает он.       Яэ Мико заливается звонким смехом.       — Я знаю, о чем ты хочешь спросить, — шелестит она, томно выгибаясь на татами. Плотское наслаждение куда лучше вина, ибо дает силы, которые Гудзи направит на благо Инадзумы. И на благо его собственной семьи, как он надеется. В кланах Кудзё и Хиираги периоды процветания и падения идут почти попеременно, всё может измениться в мгновение ока, но клан Камисато стоит тверже, чем когда-либо до сего дня. Заслуга лисицы в этом куда больше, чем она сама считает.       Аято хочет спросить, будет ли так всегда. Есть ли что-то, что способно заставить Яэ Мико отвернуться от них? Что-то помимо предательства сёгуна и его принципа вечности.       Но он не спрашивает. Она выжимает его до последней капли этой ночью, оставляя совсем немного — чтобы ненароком не убить. Когда у тайяки с сыром заканчиваются хвостики, Аято скармливает ей рыбьи головы, а затем они сплетаются снова. Телами, языками, волосами. Всем, чем могут соприкоснуться. Ему холодно, но Яэ Мико похожа на живое пламя, заключенное в объятиях. Пламя всех оттенков, пышущее силой и великолепием. Из-под тяжелеющих век он наблюдает за тем, как она приводит себя в порядок, и в голове лишь одна мысль, одно желание — уснуть.       — Ты получишь мою благосклонность, — говорит она, опуская на столик маленький пузырек. — Когда ребёнка не станет.       Гудзи Яэ, мурлыча под нос песенку, берёт с тарелки последнее данго и в два счета расправляется с лакомством.

***

      — Как он? Уснул? — спрашивает шепотом Аяка, отодвигая тихонько сёдзи.       Перед ней на пороге появляется Тома, выскальзывает словно мышь, прятавшаяся в норе. Он нагружен стопкой разномастных тряпок — в основном одеждой брата, постельным бельем и прочими мелочами. Из-за этой стопки едва видит её, перехватывает покрепче, прежде чем неловко вывалиться в проход с удивленным вдохом. Аяка ловко сцапывает часть ноши, не слушая возражений. Утыкается носом в мягкую ткань. Запах цветков юмэмиру летает в воздухе, слабый, но такой навязчивый — он порождает досаду и злость, такие чуждые ей, такие же опасные, как фейерверк и спички в руках маленького ребёнка. Она трётся щекой будто котенок — в каком-то дурацком стремлении почувствовать нечто большее.       — Почти, — вздыхает Тома. — Я оставил ночник — вдруг господин проснётся и…       — Спасибо, — благодарит она. Оборачивается, пользуется тем, что дверь еще открыта.       Он там. Укрытый одеялом по самый подбородок, неспокойно ворочающийся туда-сюда, мучимый ознобом. Только кажется, что спит крепко, а разбудить проще простого. Аяка даже как будто бы старается не дышать. Тома тоже. Аято, похожий на живую скульптуру из мрамора, часто говорит во сне, но говорит всякий бессвязный бред и из этой болтовни нельзя вытянуть ничего путного, ничего, что пролило бы свет на деяния Яэ Мико. Ему то ужасно плохо, то хорошо. Те часы, что им необходимо выждать, прежде чем он откроет глаза — сами по себе мучение. Аяке хочется бесконечно трогать его, перебирать волосы, разминать плечи, целовать, делить постель — и все это сейчас, немедленно, позабыв о насущных делах. Она сдерживается.       — Пойдем. Пусть спит.       На ужин Тома подает то же, что готовил вчера вечером и весь сегодняшний день по её прихоти. Удон с горячим бульоном — единственное блюдо, после которого Аяку почти не тошнит. Она отмахивается от пиалок с маринованными овощами и от рыбы, и от жареных фиалковых дынь.       — Я хочу удон. И никаких десертов.       Они ужинают в молчании, постукивая палочками, и оба думают об одном человеке — об Аято. Аяку сияние ночника из комнаты брата манит, точно бабочку, порхающую в опасной близости от свечи. Кружится голова, внутренности сворачиваются в болезненный узел, стоит только глянуть на Тому, уныло поглощающего приготовленные моти — он в ступоре оттого, что ничем не может помочь или хотя бы улучшить положение. Каждый раз как первый. Аяка осторожно хлопает его по руке.       — Налей мне воды.       Никаких чаёв — ароматы травяных сборов неизменно напоминают о Яэ Мико. На цыпочках она идет в комнату брата, позабыв о собственной просьбе. Это лишь маленькое отвлечение для Томы, то немногое, что она может сделать. Пока он доберется до кухни, пока отыщет чистый стакан, на глаза ему может броситься маленькое пятнышко или забытый слой пыли на полке, или что-то позначительнее. За работой некогда переживать. Аяка, ступая босыми ногами по холодному полу, дрожит всем телом — и в эти минуты она завидует Томе по-настоящему.       На низком столе, захламленном почти так же, как тот, что стоит в кабинете, она находит расписанный золотыми узорами гребень. Скользит пальцем по зубчикам, сидя у постели, слушает беспокойное дыхание. Тщится прочесть что-то на бледном красивом лице, так похожем на её собственное — и все же отличающемся. Не получается. Аято неподвижен, шевелятся лишь его искусанные губы, но совсем беззвучно. Волосы разметались по подушке мягкими как шелк змеями, так и просящими, чтобы до них дотронулись. Измотанная тревогой Аяка ложится рядом, как умирающий маленький зверёк, и накрывает рукой живот в порыве внезапного четкого осознания. Кровь не шла уже давно.