Большие надежды

Если бы Бомгю попросили назвать отправную точку начала перемен в своей жизни, он сказал бы, что всё началось с появления Уена. В конце июля на сайте университета вывесили приказ о начале очных занятий с осеннего семестра из чего следовало снятие карантина и для проживающих в студенческом общежитии. Просидев полгода драгоценной молодости на дистанционном обучении дома с родителями в Тэгу, Бомгю воспринял приказ, как избавление, и в начале августа уже затаскивал чемодан в ставшую не менее привычной за два года комнату общежития. С пустующей раньше кровати ему приветливо улыбался новый сосед. Конечно, такое счастливое стечение обстоятельств, как то, что целых два года он прожил в комнате один, не могло продолжаться вечно, и где-то в глубине души Бомгю давно был готов однажды обнаружить в своем личном царстве подселенца, но, столкнувшись с этим фактом лицом к лицу, не то чтобы сильно обрадовался. И всё же Уен оказался очень здравым, как сосед, и очень располагающим, как человек. С тоской раскладывая вещи, которые раньше свободно занимали целый шкаф, а теперь вынуждены были тесниться на жалкой половине, он все же понимал, что эта досадная неприятность, пожалуй, оказалась единственной, которую доставил ему сосед своим появлением. Оговаривая скользкие моменты, неизбежно возникающие при совместном проживании, они сошлись по многим пунктам, нашли общий язык и даже выпили по приветственному пиву за знакомство. Как выяснилось в первую же неделю, по части знакомств Уен был мастером. Сеть его приятелей пронизывала абсолютно все университетские структуры от преподавателей и аспирантов до первокурсников и студентов колледжа. Даже место в общаге, по его словам, он, будучи местным, но жаждущим самостоятельной жизни без родителей, получил по протекции своих друзей из студсовета, проживавших здесь. И последствия соседской общительности Бомгю прочувствовал на себе очень скоро. Примерно тогда, когда пару дней спустя в тишине жаркой и душной августовской ночи нетвердой походкой плелся с концерта. Сегодня проходил летний пост-панк фестиваль, группа Бомгю там не играла – немного не их жанр, но встретиться наконец с друзьями и прийти туда потусоваться было делом чести. Вырядившись, как и положено настоящим панкам, в косухи и цепи, они не успели даже добраться до площадки и послушать выступающих — шумная группа коллег по ремеслу подхватила их на подходе. Разумеется, как то бывает у всех музыкантов или студентов на земле, они изрядно напились. Потом до концерта всё же добрались — послэмились в пьяной веселой толпе и побежали к метро, чтобы успеть добраться по домам до его закрытия. Охранник курил на крыльце, поэтому не пришлось даже усиленно принимать трезвый вид, проходя через турникет. Он встретился с ребятами из группы и хорошо провел время после месяцев ограничений, ночь была светлая, настроение прекрасное – в таком состоянии духа Бомгю поднялся на свой этаж и ещё на подходе к комнате по горящему из-под двери свету определил, что сосед еще не спит. Распахивая дверь, Бомгю нелепо запнулся о порог, когда на него обернулось сразу несколько пар глаз. — Ой, ты уже вернулся, — сидевший на полу Уен приподнялся, откладывая в сторону карты, которые до этого увлеченно тасовал, — я думал, тебя сегодня до утра не ждать. — Ага… — протянул он, растерянно оглядывая людей, наводнивших комнату. По вине ли это выпитого накануне, наложенной на необычные обстоятельства, но Бомгю слегка притормаживал. Он стянул ботинки и забросил их под обувную полку, прежде чем продолжить, — думаю, если бы остался подольше, до утра бы я вряд ли дожил. — Нажрался? — Уен участливо приподнял бровь. — Возможно. — Это же замечательно! — просиял сосед, — а мы тут с ребятами собрались посидеть немного. Если ты хочешь тишины и спать, то мы сейчас уйдём, — лицо Уена приобрело сложное выражение, что-то между необходимостью быть хорошим соседом и уважать чужие границы и природной наглостью, мол, никуда мы не пойдём, сосед, присоединяйся и терпи. Но, к счастью или сожалению, стадия опьянения Бомгю не успела перевалить за черту пьяной свиньи или грустного нытика, и находилась на том благостном уровне абсолютной жизнерадостности, когда мир кажется добрым и прекрасным, а каждый встречный тебе самый родной и близкий друг. — Да сидите уж, — милостиво разрешил он, проходя в комнату и падая на кровать. — По какому поводу сбор? — По поводу встречи после карантина, — ответил ему парень, сидевший на полу, облокотившись на его, Бомгю, кровать. — А ты музыкант? С концерта пришел? Парень спросил это, кивая головой в сторону гитары, стоящей на стойке в углу комнаты. Парень был Чхве Ёнджуном, Бомгю наконец сфокусировался на присутствующих и понял, что знал его, единственного из находящихся здесь помимо Уена, хотя и лица остальных ему были смутно знакомы. Вообще-то Бомгю не был аутсайдером или кем-то вроде того, он просто особо не интересовался жизнью университета помимо учебы — не посещал мероприятия, не следил за бурным потоком жизни студсовета, ни с кем, кроме собственных одногруппников, не был знаком, да и с теми приятельствовал только находясь непосредственно на парах. За их пределами у него была своя жизнь, казавшаяся гораздо важнее и интереснее. Но Ёнджуна он все-таки знал — а кто его не знает? Он был звездой их универа, уникальный случай, избранный президентом студенческого совета уже на втором курсе, всегда в центре внимания, как гордость своих руководителей, выступающий с докладами на научных конференциях, и (во внеучебное время) как признанный лидер, ведущий за собой в мир увлекательной студенческой юности. Бомгю знал его не только потому, что год назад во времена предвыборной кампании плакаты с лицом Ёнджуна висели на каждой стене в корпусах универа, а имя звучало из каждого угла, и на это было сложно не обратить внимания даже такому студенту-отшельнику, как Бомгю. Он знал его, потому что Ёнджун был исключительно ярким и живым, и это считывалось даже при взгляде издалека. Новый цвет волос каждый семестр, громкий и уверенный голос, всегда в окружении людей, преданно заглядывающих в рот, заразительная улыбка и какой-то особый блеск глаз – говорят, такой теплый и притягательных свет бывает, когда глаза изнутри подсвечивает внутренняя красота. Неудивительно, что он был популярен. Они ни разу не разговаривали лично, но по какой-то необъяснимой причине Бомгю всегда обращал внимание на присутствие Ёнджуна: когда тот стоял в очереди кафетерия, приветливо улыбаясь женщине на раздаче, когда курил с охранниками на крыльце общаги и о чем-то по-приятельски разговаривал, когда они пару раз поднимались в одном лифте и Ёнджун выглядел тихим и задумчивым, слушая музыку в наушниках и глядя в стену, а затем выходил на 13 этаже (Бомгю запомнил это, потому что 13 – по дате рождения – было его любимым числом, и потому, что сам он жил всего одним этажом выше). Этот фокус внимания рассеивался также быстро, как пропадал с глаз сам объект, и мысли о Ёнджуне никогда не занимали много места в голове Бомгю, однако определенная маленькая ниша для них всё же была, это глупо отрицать. И вот тот самый Чхве Ёнджун сидел на полу его комнаты, облокачивался на его кровать, рассматривал его гитару и интересовался его жизнью. — Да и да, — ответил ему Бомгю, — правда на концерте сам не играл, это был тематический гиг наших знакомых, они по другому жанру. — О, круто, а что за жанр? Завязаться диалогу помешал Уен, не то чувствующий свою ответственность за то, что его сосед оказался в центре внимания, не то неспособный пережить момент, где центром внимания не являлся он сам. — Точно, я же забыл вас всех представить! Друзья, это Чхве Бомгю, мой сосед. Бомгю у нас панк, ну, вы это и сами могли понять по его прикиду. Зацените эти роскошные смоки, я сам рисовал… Уен говорил с таким апломбом уверенности, словно это не он жил тут без году неделя, а сопливым новичком в их дуэте являлся Бомгю, но выходило у него обаятельно и располагающе, и вызывало только улыбки и смешки у присутствующих. Бомгю важно кивнул, подыгрывая соседу, и похлопал глазами, демонстрируя упомянутый макияж, который вдохновившийся Уен и правда сообразил ему перед выходом. — Бомгю, обрати внимание на этого типа рядом с собой. Пока тебя не было он уже успел полапать твою гитару! Я отгонял, не жалея сил и здоровья. Это Ёнджун, мы учились в одной школе и поступили в один универ, и именно благодаря его обширным связям и умению подмазаться к комендантам, я теперь и скрашиваю твою общажную жизнь своим присутствием... Хоть Ёнджун и не нуждался в представлении, они посмотрели друг на друга и обменялись улыбками. Вышло очень тепло, настолько, что Бомгю почувствовал, как на мгновение под кожей в районе щек его обдало странным жаром. — А это Сонхва, мы вместе тусим в клубе по ДнД. И Ёсан, мой одногруппник. Будешь с нами в карты? А дальше ночь завертелась неудержимым потоком событий — кто-то, посидев, уходил, кто-то только приходил и подсаживался в круг, раунды карточных игр сменяли друг друга, проигравшие исполняли желания или рассказывали позорные истории. Кто-то пошел покурить, кто-то включил музыку, кто-то отделился в дальний угол и тихо разговаривал о своем, в какой-то момент уже трудно было отследить хронологию событий, происходящих в этом небольшом пространстве. Удивительное дело — за одну только ночь тихая одинокая комната Бомгю, какой она была до появления соседа, вместила в себя в сумме больше людей, чем он сам успел узнать за прошедшие годы жизни здесь. Это оказалось неожиданно весело и просто — быть в компании не знакомых тысячу лет ребят из его музыкальной тусовки, а абсолютно новых людей, не будучи связанным с ним одним делом, и при этом чувствовать себя таким свободным и раскрепощенным. Хотя, похоже, не последнюю роль в этом сыграла и известная стадия опьянения. Под конец Бомгю даже развели на спеть. Их осталось всего несколько человек, все расселись по кроватям Бомгю и Уена, забытые карты валялись в стороне, бутылки громоздились пугающей кучей у мусорки и по всему помещению стоял устойчивый дымок электронных испарителей, но Бомгю получал от этой атмосферы удовольствие. Устроившись с гитарой, он особо не задумываясь начал играть – не собственные песни их группы, а то, что интуитивно знают и хорошо принимают, подпевая, все молодые люди мира после хорошей вечеринки, напившись яблочного сидра и повеселившись. Green day и Arctic Monkeys или что-то из классики Битлз… песни шли одна за другой, растворяясь, вслед за дымом, в открытых окнах и наступающем рассвете. «У тебя очень красивый голос», сказал ему Ёнджун, когда все прощались и расходились, — и попросил его номер. Необычная, особенная ночь. Бомгю успел подумать об этом, прежде чем уснуть. * Но странные и необычные вещи удивительным образом продолжились и на следующий день. Утро не встретило ни похмельем, ни стыдом, какой бывает иногда, когда как будто бы был слишком открыт с чужими людьми. Утро встретило его сообщением от Ёнджуна. * Но странные и необычные вещи удивительным образом продолжились и на следующий день. Утро не встретило ни похмельем, ни стыдом, какой бывает иногда, когда как будто бы был слишком открыт с чужими людьми. Утро встретило его сообщением от Ёнджуна. worldwide june, 10:34 йоу это чхве енджун как ты после вчерашнего?

thursday's child, 10:56

привет чхве енджун

на удивление норм

…

а ты как?

worldwide june, 10:58 да тоже ничего ещё раз хотел сказать ты очень красиво поешь и играешь

thursday's child, 10:58

польщен смущен

11:00

нет правда спасибо

worldwide june, 11:00 не за что, это же правда ты любишь старую музыку? мне показалось это по твоему репертуару вчера

thursday's child, 11:00

я люблю всю музыку которая звучит как музыка

worldwide june, 11:01 ???

thursday's child, 11:03

ну знаешь нормальная живая музыкальная музыка

где слышны инструменты

а не штампованные электронные сэмплы

а жанр и новизна уже вопрос второстепенный

worldwide june, 11:03 ооу понял любитель симфонического оркестра

thursday's child, 11:05

ну так-то да

классика тема

у меня есть кореш, чонхо

он наш вокалист

у него оперный диапазон

он иногда на репах когда распевается поет разные известные арии

я и таким могу заслушаться

worldwide june, 11:05 хаха даже самому захотелось послушать как он тогда оказался в рок-группе?

thursday's child, 11:06

сами недоумеваем

а ты какую музыку слушаешь

worldwide june, 11:06 а я как раз из тех кто не прочь послушать техно

thursday's child, 11:06

омг омерзительно

worldwide june, 11:09 ахах подожди прежде чем ты кинешь меня в бан восстановлю свою честь слушать и любить разные вещи в моем понимании слушать я могу что угодно, это просто фон а люблю я как раз старых исполнителей фредди меркьюри, дэвид боуи, элтон джон

thursday's child, 11:09

какой-то гейский списочек получается

worldwide june, 11:10 ахахах подобное к подобному :)

thursday's child, 11:10

…

11:14

ок ставлю печать оправдан

worldwide june, 11:15 хаха это хорошо! ладно панк бомгю мне уже пора в след раз постараюсь аргументированно разложить почему электронные сэмплы тоже могут быть красивы и имеют шанс на жизнь

thursday's child, 11:15

даже не пытайся

11:20

удачи

— И чему это ты там всё утро лыбишься? Досужий Уен смотрел на него с соседней кровати, подперев голову рукой. Бомгю и правда лыбился. И, возможно, делал это на протяжении всей их нехитрой переписки. Space oddity, как пел помянутый всуе Дэвид Боуи, огромная-преогромная, просто космическая странность. И что значит “в следующий раз”? За последние сутки мир вдруг перестал укладываться в размеренный распорядок двух прошлых лет. Новый сосед, ставший катализатором — или проводником? — его друзья, сидящие в комнате, вселенская звезда Ёнджун на кровати Бомгю, их соприкасающиеся плечи и это ощущение нереальности происходящего в его сияющих глазах, обмене номерами, утренней переписке. Разве такое возможно? Было в этом всём что-то ошеломительно новое, от чего захватывало дух, и вместе с тем Бомгю чувствовал узнавание. Будто предчувствие этих эмоций уже жило в нем, будто к этой встрече он готовился уже давно и сейчас она случилась. Он ещё не успел понять это и осознать, но душа узнала раньше. — Анекдот смешной прочитал, — буркнул, вообще-то, недобрый и необщительный по утрам Бомгю, стирая улыбку. Он отложил телефон и направился в душ. — Эй, а мне анекдот рассказать, — донеслось, когда двери душевой уже захлопнулись за ним. Горячая вода в полумраке общажной душевой, где каждую неделю перегорала от влажности лампочка, бодрила и разгоняла в душе непонятного рода волнение. Всё вокруг было таким знакомым и привычным, но вместе с тем неуловимо другим, когда он вернулся сюда после долгого отсутствия. Интригующим — так это мелькнувшее ощущение можно было назвать. Говоря об этом, жизнь Бомгю мало изменилась с поступлением в университет. Школьные уроки сменили пары, жизнь в родительском доме — общежитие, а музыка оставалась с ним всегда, не имея различий между репетициями в актовом зале или в арендованных студиях на городской окраине. В сущности, менялись лишь декорации окружающей обстановки. Люди тоже были своего рода декорацией — так случается, когда ничего особо выдающегося ото дня в день не происходит. До начала нового учебного года оставался месяц — месяц свободы и приключений, когда часть ограничений сняли и мир облегченно вздохнул, возвращаясь к жизни и пытаясь наверстать упущенное. В случае Бомгю и его согруппников это означало целый месяц частых репетиций для прогона старого и создания нового материала, пока, в свою очередь, палки в колеса им не начнет ставить университетское расписание. Весь период карантина они, естественно, ничего не делали, помимо созвонов в скайпе и попыток играть что-то по видеосвязи. Получалось откровенно плохо, да и сложно было такое организовать, когда их барабанщик Тэхен не имел дома собственной установки, клавишник Кай жил с маленькими братьями и сестрами, а у самого Бомгю в квартире постоянно торчали родители, просившие не шуметь и не отвлекать от работы. В их стране, где национальной гордостью стала поп-индустрия, вся другая, не вписывающаяся в заданные рамки музыка оставалась за бортом, будучи не особенно интересной крупным звукозаписывающим лейблам и продюсерам. В том числе по этой причине вряд ли их коллектив можно было назвать особо успешным — но своя аудитория поклонников сомнительно звучащего подросткового панк-рока и старых-добрых каверов была. Дело было не только в музыке. Для многих представителем творческой молодежи это было целым образом жизни: яркий тусовочный мир абсолютной свободы, юношеский драйв, сумасшедший отрыв от реальности и заданных норм, где каждый мог делать что хотел, экспериментировать со звучанием и подачей. Они не стремились попасть в агентства, стать всемирно известными, не гробили себя в танцевальных залах, оттачивая ненужную хореографию, позволяя себе сосредотачиваться на том, что было важно или интересно именно для них. Никаких крупных площадок, менеджеров, контрактов, а, следовательно, ограничений и обязательств — на любого находился слушатель и зритель в этом тесном андеграундном мире, где плотно сцеплялись, переплетаясь и ища себя, всевозможные рэперы, рокеры и бог весть кто еще. Не работа и не профессия — ненавязчивое хобби, не приносящее особого заработка, а иногда и идущее в убыток за аренду студии, содержание инструментов и кустарную запись песен для размещения их на веб-платформах, оно, тем не менее, помогало найти реализацию и близких по духу людей. Не всем быть великими, но и не одинокими, верно? * — Народ, я с шикарными новостями, — в мареве полуденной жары один только голос Чонхо вызвал колебание воздуха, не говоря уже о хлопке двери, с которым он появился. Все разом вздрогнули – для полудня после ночной пьянки на репетицию они пришли поразительно вовремя, но всеобщее состояние выразительно иллюстрировало, каких трудов им это стоило. До прихода Чонхо все трое — Бомгю, Тэхен и Кай — развалились на диване перед вентилятором, и никакая сила не могла заставить их пошевелиться. Разве что кроме Чонхо. — Пока вы вчера заливались спиртом у черного входа, как бомжи, я занимался налаживанием ценных связей с важными людьми… — он прошел в студию, не обращая внимания на их вялые приветствия, и сразу направился к кулеру. Бомгю хмыкнул. Знает он эти деловые коммуникации… Перед глазами живо встала вчерашняя сцена: пьяный Чонхо с заалевшими щеками в темном пространстве переулка, где все они обрелись еще до начала выступлений участников, его руки на плечах каких-то незнакомых людей, и его глубокий звучный баритон, выдающийся в общем хоре людских голосов, поющих, хотя, скорее, горланящих на все деньги ‘Богемскую рапсодию’ Queen. — То, что ты принес с собой бутылку какого-то своего шато брунелло дель прованс и полвечера занудно цедил его в стороне от общего веселья, не делает тебя деловым человеком, хен. — Умоляю тебя, не начинай, — Чонхо беззлобно, скорее устало, закатил глаза и это выдало, настолько ему тоже плохо. А сам говорил — от хорошего вина опьянеть еще нужно постараться. Разбодяжил, наверное… По правде говоря, все они в этой компании были своего рода фриками, и у каждого его фриковатость выражалась по-разному. Чхве Чонхо был, пожалуй, одним из самых примечательных персонажей. Самый старший из них, в силу ли возраста или характера, строгого и собранного, он выполнял в группе организационные и хозяйственные функции — договориться о выступлении, связаться с организаторами, найти студию, решить любую техническую проблему, назначить репетицию, всех проконтролировать… Удивителен даже сам тот факт, что он попал к ним, такой интеллигентный и консервативный в стиле, из хорошей обеспеченной семьи, с голосом, достойным звучать в стенах национальной филармонии. И вместе с тем, оказываясь на сцене у микрофона, или на афтер-пати после выступлений, Чонхо являл собой наиболее доступную характеристику понятия “панк”. — Ладно-ладно, хен, — не стал настаивать на разоблачении Бомгю, — так что там с важными людьми? — Одним из важных людей, с которыми мне удалось вчера пообщаться, был Чон Юнхо. — Да ладно? И что он? — оживился со своего места Тэхён. Даже мало кого знавший Бомгю впечатлился. Юнхо в их узких кругах был широко известен: он занимался организацией самых старых и крупных фестивалей города. Самая большая площадка, на которой доводилось выступать их группе, вмещала в себя не больше трехсот человек. На фестивалях Чон Юнхо же собиралось около тысячи, быть знакомым с этим человеком значит иметь потенциальную возможность поучаствовать, а это, в свою очередь, означало значительно вырасти и, если повезет, многократно увеличить свою аудиторию. — А он сказал, что помнит нас по последнему выступлению, ну помните, играли там на концерте к Белому дню, как раз перед карантином… Типа обратил внимание, когда услышал Thursday's’ child has far to go, оценил отсылку к Боуи и “органичное заигрывание с поп-звучанием”. Предложил нам сыграть на “Запрете”, правда, в начале лайн-апа… — Да хоть самыми первыми, черт возьми, это же “Запрет”! И тут с Тэхеном сложно было не согласиться. Запрет был одним из самых известных гигов, проводившихся до пандемии каждый сезон, каждый раз с новой тематикой, с крутыми афишами в соцсетях, в самых многоместных барах или клубах и с платным входом для гостей, даже если стоимость была символической. Но это был статус! Совершенно другой уровень. — Так вот, в этот раз на “Запрете” запрещают коронавирус, — продолжал Чонхо, — поэтому главной темой всех выступлений выбрана борьба и свобода от любых ограничений – песни про строгих родителей, абьюзивные отношения и авторитарные политические режимы тоже подойдут. В целом любая лирика, несущая в себе идею бунта и раскрепощения, по словам Юнхо. Будет всё в конце августа, кажется, 30 числа. — Вау, я восхищаюсь его мозгом… — протянул Кай, незаметно для всех уже сидевший у своего синтезатора и протирающий его собственной футболкой от пыли. За воодушевлением, вызванным новостями, все как-то разом забыли про жару и похмелье. — Не самая сложная тема, на самом деле, — Тэхен тоже встал и побрел к установке, — но времени так-то мало, учитывая, что мы нормально не играли столько месяцев. — Тогда давайте вспомним и прогоним всё, что у нас есть, и дальше будем думать, что возьмём играть на “Запрет”, — резюмировал Чонхо и все наконец приступили к игре. * А дальше август помчался быстро — и ярко, как росчерк звезды на небе. После репетиции на подходе к общежитию Бомгю поймал Уен и потащил на площадку играть в баскетбол той же компанией, что заседала в их комнате накануне ночью. Ёнджун уже был на месте и методично набивал мяч о красное резиновое покрытие, расчерченное полями, находясь больше в своих мыслях, нежели сосредотачиваясь на процессе — Бомгю отметил это, потому что давняя привычка всегда замечать и анализировать его присутствие никуда не исчезла после знакомства, и потому что утренний разговор оставил много вопросов в душе Бомгю самим своим фактом. (Может, он просто был немного диковат и неловок в социальных взаимодействиях, и писать наутро после вписки всем ее участникам, интересуясь их состоянием, на самом деле было обычной вещью у нормальных людей, не в пример самому Бомгю, чьим максимум было взаимно подписаться в инстаграме и больше никогда с человеком не общаться, если личная встреча не сведёт их вновь?) Втроем, обмениваясь ничего не значащими фразами в духе “хорошо вчера посидели” и “как прошёл день”, они дождались, когда подтянутся Сонхва и Ёсан, и начали свой импровизированный матч из нечетного количества участников. Та хорошая нота, по которой проигралась вчерашняя ночь, вдохнула в Бомгю смелость быть более открытым и раскрепощенным собой, чем он бывал обычно, попав в общество малознакомых людей на трезвую голову и держась с ними отстраненно и прохладно, пытаясь не выдавать этим дискомфорта и страха почувствовать себя чужим. Дело упрощала и вовлеченность в процесс — трудно строить из себя непонятно кого и замыкаться, когда захватывает боевой азарт, Уен с Ёсаном спелись во вражескую коалицию и пытаются спекулировать на том, что их двое против троих, а Бомгю не может бурно не реагировать, когда видит жульничество ушлого соседа и его напарника. В этом шуме, беззлобных ругательствах и препираниях, совершая постоянные рокировки состава команд, они играли среди хвойной зелени парка, окружавшего спортивную площадку, пока над головами не прогрохотал, зажигаясь, фонарь, знаменуя собой наступление ночи. В эти августовские дни в пространстве их студенческого городка царил разброд и шатание — не такое, как было в марте полгода назад, когда вспыхнувший вирус принес дезориентацию и панику, и все беспорядочно носились, не зная что сделать и предпринять, пока руководство безапелляционно не приказало покинуть общежитие и разъезжаться по домам, — а очень уютное. Пожалуй, за все годы Бомгю впервые было настолько комфортно и интересно здесь жить. Занятия ещё не начались и многие пока не возвратились, и пребывание в полупустом здании создавало необъяснимое чувство родства и с этим местом, и с теми немногими людьми, которые в нем были. Немало этому поспособствовал, конечно, и новый сосед, и то как легко он вплетал Бомгю в ткань своей повседневности, которая, в каком-то смысле, была гораздо богаче и насыщеннее, чем когда-либо у самого Бомгю с его ленивым отсиживанием пар, репетициями и выступлениями. А еще одной новой и важной деталью стал Ёнджун. После той первой утренней переписки у них завязалось ничего не значащее общение — конечно, если можно было назвать таковым периодический обмен музыкой и смешными картинками. (worldwide june привет, зацени какой нашел трек /прикрепленная аудиозапись/ thursday's child вау звучит круто. добавил себе Или thursday's child /прикрепленное изображение/ worldwide june АХАХАХ если услышал сейчас хрипы - это я стремительно скончался от смеха) Лишь однажды Ёнджун написал ему поздно ночью, и сообщения выдавали непривычное состояние его отправителя. worldwide june, 01:05 привет спишь?

thursday's child, 01:05

йоу

не сплю

worldwide june, 01:06 это хорошо

thursday's child, 01:06

что-то случилось?

worldwide june, 01:10 а нет просто что-то тревожка какая-то поговори со мной о чем-нибудь пожалуйста

thursday's child, 01:11

из-за чего тревога накатила?

worldwide june, 01:11 да так.. неважно Просьба поговорить и нежелание отвечать на вопрос заронили в Бомгю странную робость, отсекающую желание написать “может мне прийти?”, предложить выйти покурить или просто спуститься в его комнату, ничего не говоря. Почему-то показалось, что Ёнджун, не проявлявший до этого инициативы к личным встречам за пределами переписок и не выражавший никакого особого намерения, демонстрирующего, что он претендует на иной уровень их общения, такого жеста бы не понял. И, тем не менее, это поразило Бомгю — что такой яркий общительный человек пишет, находясь в уязвимом состоянии, почему-то ему. Разве нет у Ёнджуна близких друзей среди всей той толпы, которой он окружен? От мысли о том, что он может считать своим близким человеком Бомгю, потребовалось сжать сердце в грудной клетке в кулак и приказать ему успокоиться — это было не так. Они, в сущности, почти не знали друг друга. Имя, факультет, этаж и приблизительный род занятий, возможно, иногда у них совпадал уровень юмора, но на этом все — и все-таки Бомгю не смог остаться в стороне. К сожалению, нормально поддерживать человека в тревожном состоянии, ничего не зная о причине и источнике, и не имея подобного опыта ранее, Бомгю не умел. Но со всей душевной отдачей пробовал.

thursday's child, 01:16

ладно

если это личное и ты не хочешь говорить то это нормально

мне не приходит в голову ничего умного и интересного о чем можно было бы ПОГОВОРИТЬ

но знаешь когда мне становиться тревожно я переключаюсь на юмор

ну всё как учил профессор люпин при атаке на боггарта

так что скину тебе щас подборку своих любимых самых ржачных тиктоков

И он скидывал, а Ёнджун комментировал. worldwide june, 02:45 кажется я наконец одолел боггарта и меня поклонило в сон спасибо тебе

thursday's child, 02:45

было бы за что

спокойной ночи!

Пожелание осталось без ответа, но это было и неважно. Подернувший было душу холодком иней с тонким хрустом треснул, не успев стать застывшим льдом. Вместо него, если бы только можно было увидеть, между двумя комнатами на 13-ом и 14-ом этажах, разделенными только лестничным пролетом, от одного благодарного сердца к другому, желавшему помочь, протянулся невидимый мост. Так бы всё могло и продолжаться, если бы не неумолимая рука судьбы, начавшая сталкивать их везде. Августовское время хорошо и беззаботно только для тех, кто живет в общежитии не первый год и не имеет отношения к власти. Для коменданта, всевозможных старост и, конечно, президента студсовета, оно скорее является источником львиной доли стресса и нервов. Пребывающие каждый день первокурсники и студенты по обмену из других стран, обработка их документов и справок, получение ключей, пропусков, расселение их по комнатам и решение их проблем… — всё это занимало время и внимание Ёнджуна ежедневно. Бомгю стал видеть его вдвое, а то и втрое чаще, чем когда-либо до этого: по утрам, когда он направлялся на репетицию или просто выпить кофе и заценить очередную открывшуюся кофейню, Ёнджун разъезжал на лифте, развозя по выделенным комнатам очередную партию зеленых перваков, когда вечерами Бомгю возвращался в общежитие, Ёнджун обнаруживался в общем холле проводящим организационное собрание и, вне зависимости от времени дня, вокруг него всегда были люди, много-много людей. Во время этих проходных встреч порой они кивали друг другу, иногда здоровались и обменивались парой фраз, но чаще всего на Бомгю нападала всё та же необъяснимая робость и привычный страх показаться навязчивым, которым он успешно защищался от слишком близкого присутствия в своей жизни других людей вот уже 20 лет. И он просто молча проходил мимо Ёнджуна, делая вид, что слишком сосредоточился на своих мыслях и не заметил. Как-то, когда месяц уже был на исходе, учебный год стремительно приближался, а до выступления на фестивале оставалась всего пара дней, Бомгю замучено тащился с репетиции. В эти дни они с парнями оставались в студии допоздна, пытаясь поднять сыгранность до предкарантинного уровня и довести до ума новую песню. Сил хватило только добрести до ближайшей к зданию общежития лавочки и обессиленно на неё рухнуть, доставая из кармана пачку сигарет. Двор пустовал по сравнению с оживленностью последних недель — видимо, основная масса первокурсников уже приехала и расселилась, и, затихнув, обживалась на своих новых местах, ставших для них домом на ближайшие четыре, а может и больше, года. Тишину прорезал глухой кашель, заставив Бомгю потушить вспыхнувшую от зажигалки искру и приглядеться, словно боясь быть обнаруженным во время проведения разведки. В неосвещенной темноте у электрической подстанции, затененной и в светлое время дня ветвями деревьев, мелькал тлеющий огонек зажженной сигареты. Вскоре от него прочертился, становясь видимым, силуэт человека, приветственно махающего свободной рукой. Это дало понять, что вновь сделать вид, что он не заметил, не удасться. — Ёнджун-хён? Напугал… привет. Ты чего там стоишь? — обратился к силуэту Бомгю, напрягая зрение – не ошибся ли? Ёнджун прислонил палец к губам, призывая молчать, и сделал подзывающий к себе жест. Бомгю подобрал стоявший в ногах чехол с гитарой и, ничего не понимая, подошёл к нему и встал рядом, скрывшись за каштановыми ветвями от окружающего мира. — Спасибо, — тихо, почти шепотом, сказал ему Ёнджун вместо приветствия. Он стоял, прислонившись спиной к стене подстанции и больше вертел в пальцах, чем курил сигарету, наблюдая, как тлеет и растворяется в листве ее дым — такой красивый и немного потерянный, что от взгляда на него перехватывало дух. — Так что за конспирация? — тоже снижая громкость голоса, спросил Бомгю, чтобы не потеряться в этом необъяснимо возникшем приступе любования. — Не хочу, чтобы меня кто-то увидел и снова подошёл с вопросами. Сил нет, а это ещё даже год не успел начаться… — Неприглядная изнанка будней студенческого лидера? — Не то слово. Бомгю наконец вспомнил, зачем вообще здесь изначально остановился, и поджег сигарету. Ёнджун, бросив докуренный бычок под ногу и растоптав носком кед, последовал его примеру. Какое-то время они стояли там, скрытые от глаз, под мерное гудение подстанции, курили и молчали — каждый о своём. Спустя несколько мгновений, а может быть, минут, Ёнджун повернулся к нему с заговорщической улыбкой, словно короткого эпизода тишины ему хватило, чтобы вновь восполнить заряд своей социальной батареи до максимума. — Слушай, а ты не очень спешишь домой? Может пройдемся? А то я за последние недели, кажется, света белого не видел. Усталость, не позволявшая получасом ранее добрести даже до собственной комнаты, разом утратила свое могущество над Бомгю и перестала казаться такой необъятной. Рядом раздался хлопок двери общежития и послышались разговоры, намекая, что скоро их укрытие могут обнаружить. От открывшейся двери повеяло прохладой кондиционеров и лица коснулся ветер – возможно, это был ветер перемен, давно уже подталкивающих его в спину. Место усталости захватил азарт – первый звоночек пробуждения жажды приключений, когда, недолго думая и быстро решаясь, Бомгю махнул рукой: — А пошли, только поднимусь гитару оставить. — Подожду тебя за оградой. Когда Бомгю спустился, Ёнджун обнаружился, как и говорил, за главными воротами, они кивнули друг другу и двинулись, оставляя позади цепь строений студенческого городка. Чем дальше удалялись они от привычных стен, тем больше оживал Ёнджун. Не то чтобы он выглядел плохо до этого, но на секунду у Бомгю мелькнуло ощущение, что статус и обязанности и даже просто детали окружающей изо дня в день обстановки могли его тяготить и сковывать. В противовес подобным домыслам то, как горели глаза Ёнджуна, отражая встречные огни проезжающих мимо машин, когда они на вышли на одну из улиц неспящей столицы, свидетельствовало об его абсолютной принадлежности этой жизни, этому городу и этому миру в целом. Одинаково ярким он оставался и среди восторженных глаз первокурсников, посвящая их в тайны и законы студенческой жизни, и сейчас, тихо вышагивая мимо неоновых вывесок, шума и пыли мегаполиса. И что там, что там — неизменным оставалось одно только внутреннее чувство чуждости самого Бомгю рядом с таким человеком, помноженное на жгучее желание никогда и ни за что этого не показать. Их университет был очень большим, и Ёнджун был в нем не последним человеком, и добился он этого только своим трудом и личностной исключительностью, а кем был сам Бомгю? От стремительного падения в пучины самоанализа хрупкую самооценку спас Ёнджун. — Помнится, я задолжал тебе попытку объяснений и доводов, почему техно и электроника не так плохи в качестве повседневного музыкального жанра, — заговорил Ёнджун, когда они свернули с шумного проспекта в небольшой парк и стали подниматься по возвышенности неоднородного ландшафта. — Я думал, ты осознал тщетность этой попытки сразу же, как заикнулся, и давно ее отбросил, — хмыкнул Бомгю попутно вспоминая, о чем был их разговор. Ах да, Ёнджун обмолвился, что слушает якобы неугодную Бомгю музыку и принялся оправдываться, как будто такая мелочь могла хоть как-то повлиять на мнение Бомгю о нем. — Может и так, но я не готов сдаться, не попытавшись, — Ёнджун рассмеялся, начиная, — когда-то мы с родителями, еще до того, как они развелись, путешествовали по Юго-Восточной Азии. Сингапур, Манила, Бангкок… Безусловно, примечательные, интересные места, но больше всего меня впечатлил и поразил почему-то Сайгон. Не бывал там? — он вопросительно посмотрел на Бомгю, а тот покачал головой. — Жаль, это удивительный и необычный город. Как и многие другие в том регионе, раньше он был колонией и сохранил на себе отпечаток эпохи в виде очень красивой французской колониальной архитектуры. Ещё свой вклад внесли коммунисты и общий процесс урбанизации — и получилась невообразимая мешанина, но я бы скорее назвал это неповторимый колорит. Только представь себе: идешь мимо неоготического собора по широкой нарядной площади и думаешь, будто бы что-то напутали в билетах и ты оказался в Европе, но не пройдя и квартала оказываешься среди бетонной типовой застройки или ветхих заплесневелых от влажности трущоб, где бельевые веревки перекинуты от дома к дому через всю улицу, вокруг шныряют кошки и везде – везде! – висят флаги и всякая другая коммунистическая символика. А по вечерам там зажигались красные китайские фонарики и в тех местах, где днем стояли сувенирные лавки, появлялись девушки, зазывающие на массаж, ну, ты понимаешь, какой, и гангстерского вида типы, предлагающие купить гашиш, а может и чего похуже… Бомгю завороженно слушал, пока не понимая, к чему ведёт Ёнджун, но не смел прерывать. Они всё также медленно брели вперед и вверх без конкретного пункта назначения и очень скоро перед глазами показалась маленькая смотровая площадка, с которой открывался вид на их район и большую гору впереди, и три деревянных лавочки в окружении скудной подсветки. — И ты купил? — не удержался всё же Бомгю, когда они, не сговариваясь, приземлились на одну из них. — Что? Нет, конечно! Я был мелкий и вряд ли вообще понимал, что мне предлагают, к тому же, со мной были родители. — А я уж было подумал, что все это было подводкой к истории про то, как ты накурился, словил трип и лежал в кумаре какого-нибудь вьетнамского притона, слушая техно (ибо я не понимаю, как можно слушать его в нормальном состоянии!), и с тех пор этот звук стал единственным напоминанием о таком чудесном, но, увы, неповторимом мгновении. Ёнджун возмущенно ткнул его в бок и в плечо пару раз, но в глазах его плясали искры сдерживаемого смеха. — Извини, я, кажется, увлекся со вступлением. Но в сути ты оказался прав, хоть в жизни всё и было не так красочно. Бомгю ехидно изогнул бровь в невысказанном «да ладно?». Почему-то та робость, что не позволяла ему свободно поздороваться с Ёнджуном, встретив того у лифтов или в холле, удивительным образом таяла при продолжительном личном общении, превращая его в непривычного самому себе ироничного и насмешливого себя, каким он становился только выходя на сцену и иногда – с парнями в группе. — И не смотри на меня так! — Бомгю послушно опустил бровь и потупил взгляд, пряча улыбку, и удобно поджав под себя ноги, приготовился слушать дальше. — Так вот, однажды мы с родителями зашли позавтракать в какую-то французскую пекарню. Она тоже была в колониальном стиле, как и многие заведения в том районе, но что-то с ней было не так, и этим не тем была музыка, которая в этой пекарне играла. Ох, не могу даже описать… Она мне так запомнилась именно в связке и на контрасте с окружающей атмосферой – мягкое рассветное солнце над Сайгоном, пробуждающийся город, мопеды и спешащие на работу белые воротнички, запах их своеобразного кофе и выпечки (если тебе вдруг будет интересно, то я взял там какое-то дурацкое печенье с глазурью и рожей Микки Мауса. Не дебил ли? Микки Мауса в французской пекарне… но тогда он показался мне самым вкусным, что я ел в своей жизни, и я считаю так до сих пор) и на фоне всего – эти механические звуки, образующие мелодию, которую невозможно напеть или наиграть, только почувствовать. Это было почти как шаманский ритуал или ввод в гипноз, очень завораживающе. Ёнджун остановился перевести дыхание и поднял голову к небу, на убывающий изгиб месяца, а Бомгю: на него — такого неожиданно многословного и образно мыслящего. Впрочем, почему неожиданно? Чтобы удерживать пост президента студсовета и, что важнее, всеобщего лидера и любимца, Ёнджуну наверняка часто приходилось много, красиво и складно говорить, завоевывая их сердца. Только почему сейчас всё это он рассказывает ему, а не толпе старых и новых почитателей? Ответ на этот вопрос Бомгю не смог бы найти и изучив вдоль и поперёк весь Гугл. Но даже оставаясь неотвеченным, смутное тепло разливалось в душе от одного только его возникновения. — В общем, в этом вся история, надеюсь, ты не будешь меня сильно осуждать, — он как-то совсем по-мальчишески хихикнул, поворачиваясь к Бомгю, — а что конкретно до музыки, то я искал ее потом, вернувшись домой, еще без малого года два, по запросу “вьетнамское техно” вылезала откровенная дичь, да и вряд ли оно было именно вьетнамским. Но потом, когда уже забыл, случайно услышал что-то очень похожее в рандомной подборке на саундклауде. С тех пор вот, в память ли о своем юношеском впечатлении или потому что она реально меня успокаивает, периодически слушаю. Если позволишь, могу включить, чтобы ты сам посудил, как это может быть красиво. Было даже забавно, с какой структурированной дотошностью Ёнджун подошёл к тому, чтобы переубедить Бомгю, когда тот, собственно, в этом и не нуждался, а выпендривался больше для вида и поддержания образа. Он совсем не был таким снобом, каким мог показаться он сам или любой другой его коллега по исполнительскому жанру и ремеслу. К той самой песне Thursday's child has far to go, по которой запомнил их организатор Юнхо и основной мотив которой, как передал Чонхо, окрестил деликатно “заигрыванием с поп-звучанием”, хотя она была самой что ни есть попсой, во многом приложил руку сам Бомгю и ничуть этого не стыдился. Более того, он считал её очень личной и всей душой любил. А вот что Бомгю действительно не любил — так это пустую и безыдейную музыку, не несущую в себе не только смысла, но и ощущения, такую, под которую не хотелось или попросту невозможно было проживать свою жить и разделять в ней боль или радость. Та же музыка, что настолько наполнила человека чувствами, связала его накрепко пережитыми эмоциями с далекими странами и чужими городами, не могла быть пустой по определению. — Прошу, я правда заинтригован, — пригласительно кивнул головой Бомгю и Ёнджун принялся искать что-то в своём телефоне. Когда звуки полились через динамики, заполняя собой тишину пустынной площадки, Бомгю понял, что имел в виду Ёнджун. Это правда было сродни изначальной, дикой первобытной магии, вводящей в транс, духовые инструменты и мощный ритм барабанов, наложенные на абсолютно космическую электронную мелодию, мешались в голове и перед глазами с блуждающими огнями ночного города. За этот разговор он узнал о Ёнджуне столько, сколько смог бы узнать только наблюдательный человек, склонный к анализу: косвенно — о его семье; его скрупулезной и одновременно чувствительной восприимчивой натуре, о мелодиях, способных захватить его сердце, о его манере говорить и слушать, о его улыбке и том, что расслабляясь, он становится похож на большого игривого кота... Но ещё больше за этот разговор Бомгю узнал о себе. Прерывистый изменчивый звук уводил его в эти минуты куда-то за грань земного мира, искажая восприятие реальности, делая всё абсолютно нереальным. Неизвестно в какой момент они оказались так близко, соприкасаясь плечами, как бы случайно переплетясь мизинцами. От одного внутреннего волнения, вызванного этим касанием, органы под кожей сжимались в тугой узел. Неистово стучало сердце, свое или чужое, — или бой шаманских барабанов и прерывистый бит. Больше, чем слова. Ярче, чем действия. «Я хочу его поцеловать». Это точно он сейчас подумал? Прежний Бомгю никогда раньше не оказывался в такой ситуации и не думал таких мыслей. Но сейчас он чувствовал это желание так пронзительно, что заторможенная работа мозга не пропускала в сознание ни одной другой мысли, помимо этой. Я хочу его поцеловать, я хочу его поцеловать, я хочу его поцеловать. Кажется, они даже успели посмотреть друг другу в глаза или на губы... Но внезапное наваждение вдруг исчезло также резко, как затихла музыка, разгоняя этот кратковременный морок. Ёнджун заблокировал телефон и убрал его в карман, Бомгю потянул из своего сигареты, смотря куда угодно, только не на Ёнджуна. Ощущения, захватившие его минуту назад, казалось сейчас лишь разыгравшимся воображением. Ничего ведь не произошло, так ведь? Они разговаривали и слушали музыку. Вроде как абсолютно спокойный Ёнджун косвенно это подтверждал. Бомгю закурил и с облегчением выдохнул сладкий дым своих приторных сигарет с ароматизатором. — Вынужден признать, что звучало и правда неплохо, я бы даже сказал круто, — выдал рецензию он, когда докурил и вновь почувствовал душевное равновесие. — Рад слышать, — ответил Ёнджун и, опираясь на колени, поднялся на ноги, — пойдем дальше? — Ага. Несмотря на поздний час, никого из них, судя по всему, не клонило в сон и неверные ноги совсем не шли домой, наоборот, уводя всё дальше и дальше от знакомого района и здания общежития. Они гуляли так ещё несколько часов, не замечая бега времени, не думая о повседневных делах, ожидающих их днем, спорили о персонажах популярных сериалов, рассказывали о любимых книгах, чему-то смеялись и иногда останавливались передохнуть, пока рассвет не настиг их у берега реки. Утро было ясным и безветренным, поэтому поверхность реки была гладкой, как зеркало, отражая в себе беговые дорожки и деревья, разливаясь в лучах восходящего солнца расплавленным золотом. — Как же красиво, — прошептал Бомгю, подходя к самой кромке воды и опираясь на холодную медь ограждения. Ёнджун приблизился и встал рядом, устремляя взгляд вдаль, к мостам, первым машинам и автобусам, везущим людей на работу или с неё. — И спокойно. Слова, которых было сказано так много этой ночью, разом иссякли, и они вернулись к тому, с чего начали будто целую вечность назад: к тишине мира на пустом дворе общежития и молчаливому присутствию. Пора было, наконец, возвращаться. Домой они поехали на уже открывшемся метро и Бомгю, начавший клевать носом, едва они зашли в вагон и опустились на пустые сиденья, сам не осознавая в какой момент – сделал ли он это сам или ему помогли и направили – положил голову на плечо Ёнджуна. Было ли это сном или очередной игрой буйного воображения, но где-то на самой грани ускользающего сознания, он почувствовал тепло ладони, накрывшей его руку. * Следующие два дня пронеслись в повышенной оживленности финальных приготовлений перед выступлением. Из студии они практически не вылазили, и в комнату Бомгю приходил только ночевать. Очнулся от собранности и напряжения последних дней, как ото сна, он только спускаясь со сцены и осознавая — они с ребятами сделали это. Отыграли на полу-легендарном для них «Запрете». Бомгю и под пытками не вспомнил бы как он сыграл, не дрожал ли его голос, как встретил и проводил их зал. Но в данный момент это было и не так важно в сравнении с ощущением выполненного долга и победы над собой, покорившим маленькую вершину. Они начали отбивать друг другу пять и обниматься прямо в зале клуба, когда на сцену уже вышел следующий участник и говорил приветственное слово, а толпа что-то в разнобой кричала ему в ответ. Тэхен, насколько хватало длины рук, подталкивал всех за плечи к выходу. — Ну что, господа, разбор полетов оставим до следующего сбора, — заговорил Чонхо, когда они, разгоряченные и восторженные, уже стояли на улице, — а сейчас предлагаю дружно выдохнуть и с кайфом нахуяриться. Этим он выразил общую мысль, а потому возражений не последовало. Чтобы пить в зале и слушать выступающих нужно было платить пробковый сбор или разориться на баре, но они, не будь собой, молодыми и безграничными в своей наглости, заранее припрятали бутылки в ближайших кустах — справедливости ради, в этом они были не одиноки. Тэхен разливал виски по одноразовым стаканчикам, Бомгю подливал в них колы. — Ну, за нас! — провозгласил он, когда каждый взял в руку по стакану. — За то, что отстрелялись, — жизнеутверждающе вставил Чонхо. — За прорыв! — добавил от себя Тэхен. — За то, какие мы с вами крутые, хены, — припечатал Кай и все залпом выпили. Этот ритуал повторился ещё по меньшей мере три раза, пока адреналиновый выброс не стал отступать, окончательно забирая с собой волнения прошедших дней. Дальше покатился, разгораясь как огонь, возможно, самый безумный вечер в жизни Бомгю. Они чередовали набеги в зал, послушать наиболее интересные коллективы из представленных в лайн-апе, а затем сразу же возвращались на улицу, порой кто-то присоединялся к их тесному кружку, порой они сами оказывались втянуты в общий поток кучкующихся в этом переулке за стенами клуба. Подумать только, они кутили и шумели тут, в центре города, толпа буйной и дружной молодежи, и по какой-то высшей милости представители закона закрывали на это глаза, обходя их стороной. Алкоголь лился рекой, но не приносил за собой тягостного опьянения – так порой бывает, когда находишься на пике нервного возбуждения от чувства стремительной жизни, заполняющей тебя до краев. Бомгю с кем-то знакомился и кто-то знакомился с ним, они обменивались инстаграмами и бесконечно фоткались, договариваясь списаться на следующий день или взаимно пиарить друг друга на страницах соцсетей их групп. В какой-то момент, Бомгю, кажется, даже успел стрельнуть сигарету и о чем-то поболтать с Хонджуном – еще одной яркой и талантливой звездой их небольшого мира. Ближе к полуночи фестивальная часть подошла к концу и сразу же перетекла в тусовочную. В зале кто-то начал массовый слэм и основная масса народа потянулась туда, смещая эпицентр веселья с улицы. Шумный переулок почти опустел, лишь единично глаз цеплял тихо переговаривающихся парочек и одиночных курильщиков. Бомгю опустился на бордюр, с удовольствием вдыхая свежий ночной воздух. В голове немного прояснилось — и место образовавшейся ясности сразу заняла непривычная мысль: он бы хотел разделить этот момент с Ёнджуном. С чего бы вдруг? После той прогулки до рассвета, как будто бы сблизившей их, они, тем не менее, почти не разговаривали больше, каждый с головой погрузился в свое. Но, возможно, не осознавая пока умом, сердце Бомгю уже перевело Ёнджуна из статуса мелькающей изредка переменной в постоянную единицу уравнения его жизни. Или очень хотело в этот момент перевести. Назвать бы это дружбой он не решился, но, быть может, как приятель он может написать сейчас Ёнджуну, сидя пьяным на асфальте просто так, потому что вдруг захотелось? Бомгю покрутил в руках телефон и (чем черт не шутит!) скинул на пробу какую-то фотографию из галереи. Кажется, то странное волшебство, что вело и сталкивало их из раза в раз этот месяц, еще не утратило свою силу и Ёнджун ответил практически сразу. worldwide june, 00:21 ахах привет ты сейчас в центре?

thursday's child, 00:21

даа

worldwide june, 00:23 о я тоже, сижу в баре мой лучший друг наконец-то вернулся в город не хочешь к нам присоединиться? познакомитесь

thursday's child, 00:23

ха-ха думаю я мог бы

worldwide june, 00:25 это было бы отлично ) /прикрепленная геопозиция/

thursday's child, 00:26

буду минут через 20

Бомгю печатал так быстро, не размениваясь на лишние слова, детали и приличествующие ломания, будто от этого зависела его жизнь. Просто поразительно, то, как столкнулись их потенциалы. Быстро набрав в общий чат группы «пацаны я пошел не теряйте если что», он поднялся и побежал к метро — до его закрытия оставалось полчаса, а ему ещё нужно было успеть пересесть на другую ветку. Станция, переход, ещё одна станция и десять минут быстрым шагом до бара — это, в сущности, не так долго, но затуманенный алкоголем мозг растянул время в вечность. worldwide june, 00:45 ты далеко еще?

thursday's child, 00:45

выхожу из метро

worldwide june, 00:47 этот бар довольно сложно найти, если ни разу в нем не был иди по геопозиции, я двинусь навстречу Ёнджун показался перед глазами, когда подгоняемый нетерпением Бомгю уже подходил к обозначенной на локации точке. Как-то не сговариваясь они приблизились друг к другу и приветственного обнялись, задержавшись так на пару секунд. — Ты быстро добрался, — сказал Ёнджун, когда они расцепились и, словно запоздало смутившись, отошли друг от друга на шаг, — пошли быстрее, Субин держит нам стулья, но там такое столпотворение, что надолго его может не хватить. — А что, это какое-то популярное место? Ну, куда мы идем, — они торопливо шагали, огибая прохожих и Бомгю замечал, в каком подозрительном оживлении был Ёнджун, будто правда хотел увидеть с той же силой или познакомить со своим лучшим другом. — Как тебе сказать.. оно своеобразное, но свою преданную публику обрело, — Ёнджун потрепал его по волосам, прежде чем остановиться перед неприметной дверью и распахнуть ее перед Бомгю с обаятельной улыбкой джентльмена прошлых веков, сажающего даму в экипаж, чтобы увезти со скучного бала в шум и свободу пестрого кабаре. — Надеюсь, тебе понравится. И Бомгю в предвкушении шагнул, чтобы выходя по другую сторону, и правда, оказаться в совершенно ином мире. Насколько блеклым и неотличимым было это место снаружи, настолько же буйными красками взорвалось перед глазами внутри. Вывеска почему-то тоже висела внутри — она и сообщила, что место называлось «Соволь», вероятно, в честь поэта времен оккупации. Об этом же свидетельствовали и цитаты на стенах, впрочем, их было почти не разглядеть среди других многочисленных посланий потомкам, которыми они были исписаны. Громко играло какое-то старое европейское диско, куча разномастных молодых людей, как неформального, так и достаточно консервативного вида, толпились у столов, которыми явно не хватало стульев, чтобы уместить всех. Отовсюду доносились крики, громкие обсуждения футбола или популярных звезд, критика коррупции и бурные споры сторонников противоборствующих политических партий, создавалось впечатление, что если кто-нибудь из них решит подраться, все остальные посетители воспримут это с нетерпеливым восторгом и радостно присоединятся. — Мы нашли этот бар случайно на первом курсе, — комментировал Ёнджун, пока они продирались сквозь людей к столу, который так храбро сторожил его друг, — и с тех пор иногда приходим сюда, когда хочется почувствовать немного анархии. Да уж, если бы можно было придумать одно-единственное слово, основополагающее для всего заведения и его публики, то этим словом стала бы именно «анархия». Или лучше — «свобода», как и тематика фестиваля, который он покинул меньше часа назад. Всё этой ночью было про свободу. — Господи, думал, уже не дождусь, — единственный в этом месте парень, сидевший за столом в почтенном одиночестве, закинув ноги на стулья, с видимым облегчением их оттуда спустил, — меня тут чуть не загрызли. Вопреки его словам, лицо выражало крайнюю степень довольства. — Ой, ну не прибедняйся, — кажется, Ёнджун подумал о том же, — Бомгю, знакомься, это мой лучший друг Субин, Субин, познакомься с Бомгю. — Рад наконец познакомиться, Бомгю, — Субин привстал, и они пожали друг другу руки. А «наконец» – это потому что он так долго их ждал или потому что Ёнджун ему что-то рассказывал? — Я вас ждал и сторожил, а теперь сторожите вы, иначе я сейчас обоссусь, — объявил он и удалился. — Прости его бесцеремонность, — тут же сказал Ёнджун, опускаясь на стул, и, скорее всего, Бомгю только показалось или он придумал несуществующее, что на лице его мелькнуло смущение и волнение из области «понравился ли тебе мой друг?». Бомгю махнул рукой, дескать, всё понимаю и приземлился рядом. Образовалось молчание, за которое он успел детальнее рассмотреть обстановку и, как минимум, четыре пустых кружки на столе. — Как твои дела? Чем занимался эти дни? — Да хорошо. Репетировал, сегодня вот выступал на фестивале, как раз сейчас оттуда. — Правда? Почему не рассказал? Я бы сходил послушать. И Субина бы взял, он тоже такое любит. — Да как-то к слову не пришлось… А ты? Чем занимался эти дни? — Да я как обычно. Организация, подготовка, написание отчетов руководству университета о том, как продуктивен студсовет, и челобитных о том, что для дальнейшей продуктивности нам необходимо и последующее активное финансирование.. — Серьезно? Ты этим занимаешься? Честно говоря, все эти годы я думал, что быть в студсовете – это невозбранно прогуливать пары и тусить на мероприятиях. — Многие так думают, но увы. Порой вся эта бюрократия занимает даже больше времени, чем сами мероприятия и их организация… Этот неловкий диалог двоих словно только познакомившихся людей своим появлением прервал Субин. — Ну там и очередь, конечно… Предлагаю кому-нибудь из вас предпринять такое же героическое усилие отстаивания в очередях и пойти взять нам выпить. Сходить вызвался Ёнджун. — Я тогда пока тоже по делам метнусь, — поспешно поднялся Бомгю и направился в сторону уборных. За время его отсутствия с тремя кружками пива протиснулся к столу Ёнджун, а Субин, по-видимому, воспользовался этим временем, чтобы устроить перестановку — один из троих стоящих раньше в ряд стульев он подвинул так, что оказался сидящим прямо напротив Бомгю. Чокнувшись за знакомство и отпив, Субин перегнулся через стол и наклонился к нему. — Так ты, Бомгю, значит, музыкант? — Да, а… — Так здорово! Ёнджун у нас тоже своего рода музыкант. Знаешь, сколько просмотров на его кавере Снуп Догга на ютубе? Сорок три! И все мои. Включил как-то, чтобы сделать мэшап его гениального рэпа с песней из Эйфории и слушать, когда станет грустно, и забыл выключить. Ёнджун, по-видимому, ощутимо пнул друга под столом. — Эй, это нечестно! Мне было двенадцать и тогда ютуб только появился, все кому не лень выкладывали туда свои позорные потуги. Неловкость и скованность, которые почувствовал Бомгю от этого места и этого знакомства, стали постепенно сдавать свои позиции, уступая место участию и вовлеченности. Еще несколько раз они по очереди гоняли за пивом, пару раз к их столу подходили страждущие с просьбой рассудить спор или познакомиться или (да сколько можно!) одолжить стул. — Ну что, готовы? Сейчас будет ваше любимое! — прокричал в какой-то момент бармен из-за своей стойки постоянным посетителям бара, а затем переключил что-то на ноутбуке и прибавил звук в колонках. Зал взорвался громким криком. — Начинается, — пробормотал в сторону Субин. И, о боже, заиграла ABBA. Субин усмехался, потягивая пиво и транслируя своим взглядом что-то в духе «черт возьми, наконец-то я снова попал в это дерьмо», Ёнджун по левую руку, кажется, снимал на телефон, а Бомгю был уже не в том состоянии, чтобы отмечать и анализировать происходящее. Вместе с остальными посетителями этой Валгаллы, он барабанил ладонями по столу и, не щадя связок, орал в унисон с другими голосами. Gimme! Gimme! Gimme! A man after midnight… Было весело и захватывающе, как могло бывать, кажется, только в детстве на школьной дискотеке. Ко второму припеву народ разошелся еще больше и у барной стойки группа каких-то студентов начала танцевать, за ними потянулись остальные, к своему вероятному утреннему стыду, Бомгю тоже рванул и, что еще хуже, потянул за собой Ёнджуна. Но Ёнджун, кажется, особо не возражал. Вместе они влетели в общий круг и сразу были подхвачены беснующейся толпой танцующих. Take me through the darkness to the break of the day! Среди десятков людей и разгоряченной духоты, не разрывая зрительный контакт, они двигались так, будто все жизненные потребности в этот момент свелись лишь к двум: танцевать и смотреть друг другу в глаза. Одна известная песня сменяла не менее известную другую, они кружились, подхватывали друг за другом движения и театрально гримасничали, подпевая и обыгрывая популярные строки так, что любопытному взгляду со стороны это могло бы показаться одним большим заигрыванием, лишенным, разве что, прямого физического контакта. И от того ещё более эмоциональным и будоражащим. Когда они выдохлись и без сил упали обратно за стол, Субин давно уже успел допить свое какое-то там по счету пиво. — Ну, ребята, круто отожгли, но я уже хотел идти вылавливать вас из толпы, чтобы сказать, что мое такси приехало. — И что это за дезертирство? — Не дезертирство, а разумное решение. Я только днём приехал и мы сразу потащились гулять, а завтра последний день перед началом учебы, помилуй меня, Ёнджун, я ещё хочу успеть сделать за него что-нибудь полезное помимо беспробудного сна, — Субин подхватил со спинки стула свою ветровку, — Бомгю, рад был познакомиться, ещё увидимся! — и, попрощавшись, был таков. — Вот у нас всегда так. Месяцами не видимся, а потом как встретимся и сколько не оговаривай на пороге «по одному пиву и по домам», а всё одно: расходимся… — Ёнджун покосился на часы на своём запястье, — ух ты ж, пятый час ночи! Да, во столько примерно и расходимся. И всегда он сваливает первым. — Вы забавные, — Бомгю тепло улыбнулся и такими же теплыми были и его эмоции по прошествию вечера. — Как тебе Субин? — Очень приятный. — Не напрягал? Он вообще-то тот еще скромник, но переболел короной и насиделся в своем Ансане и это, похоже, роковым образом сказалось на его интроверсии… — Всё было отлично, правда! Весело посидели и здорово потанцевали. И место ваше я заценил. — Тогда я счастлив, — глаза Ёнджуна просияли и он разом как-то ощутимо уменьшился, будто сбросил с себя незримый груз. — Думаю, нам тоже пора. Завтра в универ… — Ужасно, не стоило произносить этого слова в такой замечательный вечер, ведь мне тоже завтра, вернее, уже сегодня, в универ на встречу с дорогими одногруппниками… Бомгю, день которого начался, по ощущениям, в прошлой жизни, только сейчас осознал, что провел на ногах в активном взаимодействии с окружающими почти сутки. Это было чем-то очень новым для него и он словно бы даже не устал — настолько зарядили изнутри впечатления. Очередная веселая песня, играющая в зале, сменилась на легендарный “Дом восходящего солнца” The Animals, и на этой символичной ноте Бомгю понял, что самое время идти. За порогом бара их встретил очередной рассвет. Это становилось основным лейтмотивом августа — брести вместе с Ёнджуном среди покоя и умиротворения спящего города. Но если город спал, то нельзя было сказать того же о них. Метро ещё не открылось, но мысль о том, чтобы вызвать такси, даже не пришла никому в голову. Пьяные и веселые, они прошли спокойно совсем немного, пока не начали тыкать друг друга в плечи, выясняя, кому водить, и не побежали наперегонки до остановки ночных автобусов. Уже забежав в свой автобус, они сели на последнее сиденье, Ёнджун достал телефон, чтобы свериться по картам с маршрутом и прикинуть, сколько им ехать. А затем размотал клубок старомодных проводных наушников и протянул один Бомгю. «Моя молодость похожа на фильм», успел подумать он, вставляя наушник в ухо и с пьяной решимостью укладывая свою голову на плечо Ёнджуна, когда автобус тронулся и неторопливо покатил их навстречу алым всполохам рассвета последнего летнего дня. В лифте они смазано попрощались: обнялись и как-то глупо помахали друг другу. — Ты же сегодня будешь в универе? — Ага, наше оргсобрание с научником ближе к вечеру. — Значит, еще увидимся! — улыбнулся Ёнджун и двери захлопнулись, унося Бомгю вверх, на его этаж, и забирая с собой оставшиеся силы. На подкашивающихся ногах Бомгю добрел до комнаты, повозился с замком, получив от Уена сквозь сон неразборчивое бормотание «да сколько можно тусоваться..» и, быстро раздевшись, сам нырнул в свою кровать, чтобы спокойно и крепко проспать до обеда. * — Нет, ну ты видела его волосы? И эти ноги от ушей… — И не говори! Я начинаю любить сентябрь каждый раз, когда вижу этих красивых первачков, такие милашки, — девчонки из группы во всю обсуждали самую горячую тему начала любого учебного сезона: появление свежего мяса. Они косились в сторону, на собирающуюся вокруг своего куратора группу первокурсников с архитектурного, напрочь игнорируя при этом своих собственных одногруппников, возмужавших и изменившихся за долгие полгода дистанционки. В ответ на это парни, сами не постеснявшись обмусолить каждую юбку проходящей мимо первокурсницы, громко возмущались, мол, вам нас, что ли, мало? Бомгю хихикнул — ему до их проблем было далеко, рыская глазами по всему пространству вестибюля, он высматривал в толпе только одного конкретного человека, но того нигде не было видно. — Все уже собрались? — их научный руководитель протиснулся через толпу, удерживая в руках кипу бумаг, — что ж, отлично, тогда начнем. Группа отвлеклась от своих обсуждений и собралась теснее, замыкая мужчину в кольцо, Бомгю, неохотно оторвавшись от своих поисков, тоже перевёл на него взгляд и подошел поближе. — Начну с того, что очень рад, наконец, видеть вас всех лично, здоровыми и отдохнувшими, а не аватарами с выключенным микрофоном на наших лекциях в зуме, — все дружно потупили взгляд в пол, уловив беззлобный упрёк преподавателя, — даст Бог – нас минует вторая волна пандемии, так продолжится и дальше, потому что работы у нас с вами в этом семестре много. С горем-пополам мы завершили курс ваших любимых средневековых менестрелей и трактатов эпохи Возрождения и теперь переходим к не менее легкому для восприятия периоду литературы Нового времени. К декабрю буду ждать от вас курсовые работы по любой теме в рамках упомянутой эпохи, тему нужно будет сообщить до середины октября, поэтому не тяните и начинайте задумываться о ней уже сейчас. Но это мы с вами еще обсудим подробнее на занятиях. А пока скажу, что кафедра настоятельно просила напомнить о необходимости участвовать в научных конференциях, это пойдет вам дополнительными баллами для поступления в магистратуру, — он принялся раздавать всем бумаги из своих рук, — здесь перечень всех конференций на ближайшие три месяца, когда будете изучать, обратите внимание, что некоторые выделены жирным — это международные конференции, победа в таких награждается максимальным количеством баллов. Бомгю слушал знакомый голос преподавателя, стоя среди знакомых одногруппников в знакомых стенах университета, и уносился мыслями в те времена, когда он был здесь последний раз. Всё казалось таким далеким и поверхностным, будто тогда он жил наполовину, наполовину чувствовал и воспринимал жизнь. А за последний месяц ему чудесным образом приоткрылась другая. И какие тут курсовые, какие научные конференции… когда перед глазами картинками мелькали эпизоды того шаманского техно на лавочке поздно ночью, рассвета у реки, их танцы и его голова на чужом плече по дороге домой. На мимолетное мгновение сердце сжала необъяснимая печаль. Будто вся магия, случившаяся с ним за эти дни, принадлежала исключительно лету — и что она растворится, становясь недоступной, когда лето закончится. — Если есть какие-нибудь вопросы, готов ответить. — Мы всё поняли, сонбенним, спасибо вам, — высказалась за всех староста. — Что ж, тогда я откланиваюсь. Расписание найдёте на сайте, обрадую заранее: завтра выходной, но вы, конечно, всё равно можете прийти на праздничный концерт и поучаствовать в интерактивах на знание истории нашего университета, который подготовил для всех студентов наш студенческий совет. Все так же дружно вздохнули, дескать, ищите дураков. Научрук обезоружено поднял руки. — Ладно-ладно, тогда до встречи послезавтра на лекции! Хорошо всем погулять и набраться сил. Собрание закончилось быстрее, чем хотелось бы, и оставило за собой ощущение впустую потраченного времени — как и почти всегда после посещения университета. Потрепавшись немного с одногруппниками о проведённом лете, Бомгю ещё раз оглядел опустевший вестибюль и отчаявшись заметить что-нибудь интересное, побрел к выходу. За время собрания зарядил дождь. Не глядя выйдя из здания, Бомгю сразу же шагнул назад под укрытие козырька. Весь август стояла настоящая летняя жара и палящее солнце сопровождало почти каждый день месяца, отвыкший за эти дни от переменчивости погоды Бомгю вышел вечером из дома по привычке – в одной футболке, и потому сейчас усиленно думал, как с минимальными потерями добраться до общежития. — Ну вот, а утром так хорошо всё начиналось, — послышалось со стороны дверей, — привет. Ёнджун собственной персоной вынырнул из тёплого сухого укрытия университета и встал рядом с ним, прижимаясь спиной к стеклянным дверям. — Привет. Ты, что ли, уже все? — Ага, а что тебя так удивляет? — Мой препод рассказал, что вы приготовили на завтра кучу какой-то невероятно захватывающей движухи. Думал, ты будешь сидеть в универе до последнего. Ёнджун улыбнулся и где-то вдали сверкнула молния. — В целом он тебе не соврал, движухи и правда будет много, но и мы не бездельничали месяц, чтобы сидеть теперь в ночь, — он зачесал пальцами свои волосы назад. — А ещё я увидел как грустно ты идешь навстречу дождю, метнулся до кабинета студсовета за зонтом и.. вот, — вытащив из-за спины, и правда, зонт, Ёнджун раскрыл его и вытянул перед собой, — ныряй. Бомгю послушно шагнул под широкую синюю ткань, брендированную логотипом их университета. — А теперь бежим. И они побежали, сопровождаемые раскатами грома и стуком капель о черепицу крыш. Дождь только усиливался с каждым их шагом и Бомгю предложил срезать через дворы. Свернув с главной улицы в сторону жилых домов, они побежали уже между узких улочек и редких детских площадок. Внезапно сквозь шум дождя послышался подозрительный скрежет — и электрическая вышка, из-за влажности ли пережив замыкание, погасла, красочно и жутко извергнув в небо столп искр, обесточивая весь квартал вокруг себя. Почему-то нестерпимо захотелось рассмеяться. Все эти абсолютно киношные моменты вокруг него в эти дни и даже спецэффекты с пиротехникой… Едва ли это всё возможно в такой реальной и такой предсказуемой жизни Бомгю! Но оно почему-то было возможно и почему-то происходило — восприятие вдруг резко истончилось и, больше не в силах сдерживаться, Бомгю расхохотался. Ёнджун странно посмотрел на него в сумерках пустой улицы, среди дождя и потухших фонарей, и Бомгю ответил ему на взгляд, стирая с лица оттенок смеха также резко, как его на него и прорвало. Ненужный зонт упал в сторону, они молчали, капли продолжали колотить о землю. А потом, словно они действительно были в кино, оба резко подались друг другу навстречу — Ёнджун притянул его к себе за шею, Бомгю вцепился ему в плечи, когда они начали целоваться. Потоки воды стекали по лицу и одежде, но даже если бы в эту самую секунду молния ударила между ними, там, где соприкасались их губы, она не заставила бы их прекратить. Это было похоже на безумие, на огонь, о который всей душой хотелось обжечься. Можно по-разному сообщить человеку о своей симпатии. Развернуть кампанию с ухаживаниями, пригласить на свидание и признаться прямо: «Ты мне, кажется, очень нравишься», «ты мне интересен» или «ты мне не безразличен». Вербальная коммуникация предусматривает огромное количество устоявшихся и понятных словесных конструкций. А можно сказать: — Я всегда замечал, когда ты проходил мимо весь этот месяц, не замечая меня. И очень расстраивался, что ты не здоровался со мной первым. А я боялся и чувствовал себя самым навязчивым человеком в мире, — как шептал Ёнджун ему в губы, когда, спустя несколько минут или вечностей, они оторвались хлебнуть воздуха. Это было просто поразительно, вселенски невозможно и не укладывалось в голове, потому что Бомгю тоже всегда замечал. Не только весь этот месяц, он, сам не зная почему, замечал и отмечал гораздо раньше. Но признаться в этом показалось самым глупым и неуместным в мире, поэтому вместо ответа он просто снова потянулся к губам Ёнджуна и тот ему с готовностью ответил. Дорога из университета к общежитию, на преодоление которой в обычное время требуется минут сорок пешком, благодаря дождю растянулась на часы и принесла с собой много удивительных событий. Стараясь двигаться вдоль выступающих крыш, не размыкая рук, они перебегали от одного козырька к другому, перемежая эти действия с тем, что снова начинали целоваться. Медленно и постепенно к общежитию они всё же приблизились — и оба были этому не рады. Миновав ворота и оказавшись под надежным прикрытием крыльца, они синхронно остановились. Ёнджун привлек Бомгю к себе, обнимая. Бомгю уместил подбородок на плече Ёнджуна, мысли в его голове ворочались медленно-медленно, отказываясь складываться в цельную и внятную картину, способную объяснить ему произошедшее. — Пойдем внутрь? — спустя время, спросил его Ёнджун, не размыкая кольцо рук на талии. Не хотелось расходиться и расцепляться даже на секунду, и одновременно казалось важным впитать этот момент в себя целиком, прожить и осмыслить его ещё немного, прежде чем он поднимется в комнату и ляжет спать, чтобы встретить новый день. Бомгю улыбнулся. — Нет, постою еще немного. Но ты иди, у тебя завтра много важных дел, президент студсовета Чхве Ёнджун. Ёнджун не стал спорить. Они ещё раз соприкоснулись губами — мимолетно и бережно, без оттенка того яростного неистовства, охватившего их пару часов назад среди грозы и потухшего электричества, и дверь общежития хлопнула, скрывая за собой его уходящий силуэт. Небо прорезала вспышка молнии, теплый августовский ливень и не думал стихать, но где-то вдалеке небо прояснилось, освещая темную придомовую площадку светом растущего месяца. Бомгю счел это хорошим знаком для перемен, наступивших в его жизни — сейчас он бы принял за хороший знак даже вой сирены, возвещающей о чрезвычайной ситуации. Потому что в его жизнь входила любовь. А вместе с ней входил и хаос — второе лицо Ёнджуна. Но в грозовой тишине уходящего лета, доживая последние часы спокойной жизни, Бомгю об этом не знал. Новая вселенная рождалась в его душе – и он впитывал ее всем своим существом.