Большие надежды

Все мысли, возникнувшие в первое сентябрьское утро сразу после пробуждения, как воды после ночного ливня, потоком потекли к Ёнджуну и тому, что произошло между ними накануне. Стремительно накрыли смесь смущения и стыда, заставив по-детски уткнуться в подушку лицом и пару раз с душой о нее ударить, но хуже и неожиданней было то, как мгновенно отдалось мурашками по коже это воспоминание, стоило Бомгю воспроизвести перед глазами картину такого ослепляюще красивого Ёнджуна, и его самого, вместе, среди грозы — и тут же ее стереть, опасаясь за своё сердце, стучащее где-то в горле и пятках одновременно. Всё это явно было сном. Покосившись на пустую кровать ушедшего с утра на пары соседа, Бомгю порадовался собственному выходному, такому необходимому после насыщенности последних дней, прежде чем потянуться к телефону. Экран замелькал уведомлениями о сообщениях от одногруппников в общем чате и — о господи — от Ёнджуна, опровергая этим успокоительные надежды на приснившийся сон. Все-таки существует огромная разница в чувстве, которое ты испытываешь, когда нечто удивительное, не вписывающееся в рамки привычной реальности, происходит наяву, и тем, что ты чувствуешь после — когда очарованность моментом слегка отпускает и голову начинают посещать закономерные вопросы «что делать» и «как себя теперь вести». В жизни Бомгю уже давно такого не случалось и также давно подобные дилеммы не проигрывались на первой полосе сознания. Когда-то давно, когда ему было семнадцать и он только узнал о том, что поступил в столицу, один человек сказал ему такие слова: — Знаешь, — говорил тот человек, — я сейчас чувствую себя подопытной лягушкой, которую препарировали в стенах лаборатории – без эмоций, чувств и сожаления, ради опыта – и только. Они стояли во дворе дома Бомгю в Тэгу, палило жаркое июльское солнце и дети бегали по площадке, разнося свой крик по всей улице. — Это не так, — ответил Бомгю скорее просто ради того, чтобы что-то сказать. Он не мог до конца согласиться, но и не имел ни малейшего желания опровергать сказанное. Всё это тянуло на сцену, какие бывают обычно между парами. Он больше не хотел, чтобы они считались парой, и не хотел громких сцен и выяснений отношений. Помнится, Бомгю тогда закатил глаза, перекатываясь с пятки на носок, среди жаркого дня и детских криков. Он начал утомляться от этого разговора ещё до того, как тот случился — сразу же, когда на своё «думаю, самым логичным будет расстаться уже сейчас и не ждать моего отъезда» вместо согласия получил град возражений и упреков. Лицо Джуена, так его звали, исказилось болью и раздражением одновременно, казалось, он до последнего надеялся дождаться от Бомгю хоть каких иных слов, объяснений, живых эмоций, выжечь хоть маленькую искру из его жестокого отстраненного равнодушия. — Я и раньше периодически задавался вопросом: что в твоей голове? Твои постоянные гитары, песни и фантазии, в которые ты уносишься… Есть ли хоть что-то в мире, что способно тебя коснуться, кроме них? — он говорил, и голос его начинал подрагивать, а глаза блестеть. Только не это, устало подумал Бомгю. — За все время мы ни разу не поссорились, но и не перешли куда-то дальше. Ты всегда был как будто не со мной и не с этим миром, только с мыслями в своей голове и тем, что тебя волнует. Играл, как игрушкой, которой можно спокойно распороть брюхо или оторвать голову из одного только праздного интереса посмотреть, что там. Такой красивый и такой холодный. И во многом он был справедлив в своей обиде и боли — эти отношения и правда не занимали Бомгю так, как кому бы то ни было от него хотелось, он и согласился на них просто потому, что это казалось ужасно несолидным — закончить школу и к выпуску ни разу ни с кем не повстречаться. Бомгю принял признание, оказанные знаки внимания и робкое предложение — как впоследствии и всегда больше принимал, нежели отдавал, позволяя чужому сердцу крутиться вокруг себя, как планетам по орбите Солнца. Встречаться они начали в начале весны, на белый день, и каким-то чудом продержались столько времени. Эти отношения не были плохими, строго говоря, в общепринятом смысле они были, наоборот, очень правильными и положительными. Джуен во всем интересовался его мнением, его жизнью, пытался выловить и достать на поверхность каждую крохотную деталь, относящуюся к Бомгю, его интересам или предпочтениям. А ещё он всегда спрашивал на все позволения и настаивал на долгих доверительных разговорах, как если бы они были взрослыми и между ними происходило что-то действительно серьезное. Они гуляли, держась за руки, ходили на официальные свидания со всеми церемониями, иногда сидели у кого-нибудь из них дома и, как максимум, целовались — и на этом всё. Дальше и глубже идти не хотелось, несмотря на легкие ненавязчивые намеки или неловкие попытки об этом заговорить со стороны Джуена. Бомгю никогда его не ревновал, хотя Джуен был, безусловно, красивым парнем и, будучи спортсменом, вызывал повышенное слюноотделение у всех девчонок параллели и младшеклассниц. Единственная яркая эмоция, возникавшая у Бомгю за недолгий период их отношений, была, пожалуй, перманентным раздражением от той вылизанной стерильности, которой окружил его Джуен. Как начинающему исполнителю, пробующему себя в написании собственной лирики, ему тогда хотелось мощного взрыва, коллапса, резких эмоциональных взлетов и падений, способных заставить сердце чувствовать и болеть, но увы. — Это не так, — зачем-то глупо повторил Бомгю. — Будь это не так, — горько проговорил Джуен, сжимая себя за собственные волосы на затылке, выдавая этим отчаяние, — ты не стал бы разрывать всё так: резко и безапелляционно. При желании всегда находится выход — встречаться на расстоянии и ездить друг к другу на выходных, перетерпеть так год, пока я тоже не переведусь и не перееду вслед за тобой, да что угодно! Проблема только в одном — у тебя этого желания нет. Дурацкая сцена, вздохнул Бомгю про себя, быстрее бы она закончилась и начался нормальный сюжет. — Прости меня, Джуен, и пока, — он развернулся к двери, уже собираясь заходить в подъезд, как в спину послышалась злое и едкое: — Всей душой желаю тебе однажды испытать такое же: изо всех сил стучаться в закрытые двери и понимать, что ни в одной вселенной они перед тобой не откроются. Магнитный замок пропищал и одна дверь и вправду закрылась, с характерным щелчком скрывая за собой Бомгю. Уже поднимаясь пешком на свой этаж, он чувствовал себя сильным и стойким, что выдержал этот непростой разговор и свое первое в жизни расставание так легко, без каких-либо потерь для сердца. Ну и глупость, думал он, уж мне-то хватит ума никогда не кормить себя пустыми надеждами и жить в иллюзиях. Да, пожалуй, где-то в глубине души ему действительно было абсолютно всё равно. А потом он переехал, заселился в общежитие, в соцсетях случайно нашёл Тэхена с Каем, а позже к ним присоединился и Чонхо, образуя гармоничный и слаженный творческий тандем, и в душе его выросли совершенно иные жизненные приоритеты. Единственное, что осталось в памяти об этой нелепой попытке отношений — это твёрдое понимание, что других таких он предпринимать пока не хочет. Конечно, были их вечные выступления в душных людных барах, и в том, чтобы пососаться с кем-то в алкогольном угаре, выбрасывая эмоции, без обещаний, обменов контактами и сообщений на утро, не было ничего предосудительного. Однако существовала важная терминологическая разница в понимании самого Бомгю, проводящего четкую границу между тем, чтоб «сосаться по пьяни» и ничего не ожидать дальше и поцелуями с не последним для тебя человеком. И те ощущения, что испытал он в это утро, свидетельствовали скорее о втором, но никто не гарантировал, что и по ту сторону это работает также. Все это не на шутку озадачило Бомгю. Со смесью страха и волнения от открыл сообщение. worldwide june, 9:53 доброе утро! забыл вчера узнать идешь ли ты сегодня в универ Похоже, на какую-то секунду Бомгю даже неосознанно задержал дыхание — и теперь с шумным выдохом расслабился. Он быстро нашёл в галерее и скинул картинку с энциклопедическими допотопными ящерицами, вылезающими из вод древнего океана на сушу, попутно эволюционируя, и надписью «мы больше не перваки».

thursday's child, 11:34

плюс у меня сегодня нет пар

доброе утро да

worldwide june, 11:40 всё нормально?

thursday's child, 11:40

да

конечно

отлично выспался и радуюсь выходному

worldwide june, 11:41 ха-ха ну хорошо 11:45 не помню ты рассказывал или я у тебя в инсте видел какая-то кафешка с неоном и постерами с брюсом ли на стенах

thursday’s child, 11:41 ааа да я выкладывал недавно в истории новое место открылось после пандемии с типа китайской кухней

worldwide june, 11:43 ооо класс

thursday's child, 11:43 ты поклонник типа китайской кухни?

worldwide june, 11:44 я поклонник гонконгских боевиков, брюса ли и джеки чана… а почему кухня “типа”?

thursday's child, 11:45 слишком адаптирована под тонкую душевную организацию слабых желудков европейских туристов но всё равно зачетное место кстати когда я там был по телеку внутри крутили как раз-таки легенду о пьяном мастере

worldwide june, 11:47 тогда мне уже автоматически нравится это место ахах кстати не хотел бы туда сегодня сходить? если у тебя вечер свободен конечно 11:49 а то вся братия студсовета собирается отмечать начало года уходом в грандиозный запой но я бы лучше пожрал

thursday's child, 11:50 тебе несказанно повезло что у меня сегодня выходной и на учебе и на репах так что можно

worldwide june, 11:51 это отличная новость, я рад своему везению) а далеко это?

thursday's child, 11:51 неее соседний квартал от универа

worldwide june, 11:55 ну вообще идеально всё складывается сможешь тогда подойти к универу часам к пяти? чтобы оттуда пойти

thursday's child, 11:56 да без вопросов

worldwide june, 11:56 ну тогда до встречи!

thursday's child до встречи!

Улыбка вновь сама собой нарисовалась на лице и принесла с собой смутное облегчение от того, что от диалога никто (в частности, хрупкое эго) не умер, и радость: сам Бомгю явно провалялся бы весь день в комнате, выходя на улицу разве что покурить, а так на вечер нарисовались интересные и интригующие планы. И даже с удовольствием пролежав оставшиеся до встречи часы в кровати, залипая в телефоне в попытках направить мысли в другое русло, это плохо ему удалось, и ноги сами собой принесли Бомгю к дверям университета даже раньше назначенного времени. Бесцельно прохаживаясь по холлу в ожидании, мимо украшенного золотыми и алыми листьями кофе-поинта и стаек проносящиеся мимо студентов, он остановился возле стенда, выполнявшего роль доски почета. В строгих чёрных рамках висели портреты различных глав — главы отдела внешних коммуникаций, отдела научной работы, университетских медиа служб, председателей комитетов студенческой активности и продвижения, руководителей клубов, а в центре и над всеми сразу гордо высился портрет главы всех глав, президента студенческого совета. Глядя на эту профессиональную студийную фотографию, безусловно, качественно сделанную, с грамотно выставленным светом и акцентом на острую линию челюсти, Бомгю думал о том, что фотограф совсем не постарался, выполняя свою работу. Лицо того Ёнджуна, которого он успел немного узнать за прошедший месяц, было совершенно иным, оно, изменчивое и живое, в те моменты, когда они были наедине, мгновенно отражало даже тень эмоций его владельца — его внутренние беспокойства и усталость, его радость или его волнения, в отличие от безупречного слепка, изображённого на фотографии. На секунду Бомгю почувствовал себя снова тем собой, кто год или два назад, случайно замечая примечательную личность президента в коридоре, всегда немного замедлял шаг, чтобы успеть получше его разглядеть — такого яркого и такого чужого, а потом немного стыдливо почти что убегал дальше, ощущая себя так, будто его поймали за подглядыванием, хотя никто никогда не то что не ловил — даже не смотрел в его сторону до этого августа. От этих воспоминаний стало неуютно, и Бомгю отвел взгляд от портрета, а потом и вовсе вышел на улицу, чтобы скрасить ожидание перекуром. Ёнджун показался минут через десять в окружении знакомых или одногруппников, они что-то оживленно обсуждали, а потом похлопали друг друга по плечам и разошлись каждый в свою сторону. Бомгю, вальяжно раскинувшись на широких гранитных ступенях у входа, курил прямо на них, что было вопиющим преступлением против правил, ведь совсем рядом находились специально отведенные для этой цели курилки, а ступени всё ещё относились к территории университета, где курение было запрещено. — Нарушаем, — протянул сверху Ёнджун, приблизившись. Вопреки своим словам, он не выразил ни грамма обеспокоенности этим фактом, а потому Бомгю со спокойной душой затянулся последний раз и затем метким броском отправил окурок в ближайшую мусорку. — Простите, президент, такого больше не повторится, — ответил он ему, поднимаясь и отряхивая джинсы. Оказавшись на одной высоте, друг напротив друга, они синхронно поздоровались: — Привет, — и оба сразу же замолчали. — Давно ждешь? Извини, если я задержался, — заговорил первым Ёнджун. На первый взгляд вид его выражал абсолютную внутреннюю непоколебимость, даже если было что-то, что могло заставлять его испытывать смущение или скованность, оно оставалось надежно спрятанным под темными озерами глаз. Бомгю же таким чудесным внутренним спокойствием после вчерашнего похвастаться не мог, но прилагал все актерское мастерство, чтобы держаться ровно в этот момент, когда они только встретились и было совершенно неясно, по какому вектору пойдёт их дальнейшее общение. — Нет, сам только подошел. Погнали? — Погнали, — кивнул головой Ёнджун и они двинулись, как сутки назад от этих же стен. Кафе находилось в противоположной стороне от общежитий, что немало способствовало восстановлению душевного равновесия самого Бомгю — если бы им пришлось вновь проходить по тем дорогам, по которым они шли вчера, он бы наверняка задохнулся от неловкости. Спустя какое-то время, когда он понял, что никаких серьезных разговоров или фраз в духе «не знаю, что на меня нашло, прости, давай забудем» со стороны Ёнджуна не последует, он и сам заметно расслабился. — Ну что, как первый учебный день и вся ваша движуха? — Да как обычно, честно говоря, каждый год все одинаково: приветственное слово ректора, выступления представителей клубов… и примерно тоже самое на парах, единственное, теперь усиленно начали капать на мозг с темой диплома. — Слушай, я только сейчас понял, что оказывается не знаю, на кого ты учишься? — Кафедра теории и истории международных отношений, факультет зарубежное регионоведение, профиль «Китай и восточноазиатский регион». — Ого, из всех слов я понял целое одно, и это “зарубежное”, и то только потому, что сам учусь на кафедре зарубежной литературы. — Ну вот, теперь у нас на одну общую вещь больше! — А первая какая? — не понял и слегка напрягся Бомгю. — Фамилия, конечно, — Ёнджун улыбнулся ему с дерзкой бравадой и на мгновение он показался Бомгю очень юным, каким-то доступным и понятным, соответствующим своему возрасту, тогда как обычно, наоборот, производил впечатление гораздо более зрелого человека по сравнению с Бомгю. Он оставил это без ответа, а затем они спустились в подземный переход и на время замолчали. Вынырнув по ту сторону – неторопливо продолжили свой путь, а разговор их сам собой потек в русле тем, связанных с учебой. Бомгю попросил рассказать подробнее о сути направления Ёнджуна, и тот принялся красочно нагонять ужаса о том, как их натаскивают там, в этой школе междисциплинарных бойцов, на то, чтобы в рамках своего региона быть одновременно экспертами в истории, политике, экономике и в языках, культуре и религии. Он был очень интересным собеседником, со своей тщательно аргументированной речью и обширной эрудицией, воспитанной обучением на такой непростой специальности. Они уже дошли до того стилизованного китайского кафе и, сделав заказ, расположились за столиком, разговаривая, видимо, из-за тематики заведения или из-за выявленной научной специализации Ёнджуна, о Китае и его истории. Некоторые убеждения Ёнджуна были, откровенно говоря, спорными, и Бомгю, не будь собой, не стесняясь, спорил. — Вот ты так восхищенно говоришь о его масштабах и огромных территориях, полных ресурсов (хотя, конечно, неудивительно, ты же на это учишься…), но что-то мешает мне согласиться, что это то, делает страну крутой. Я понимаю, что вряд ли в истории хоть каких-то государств были чистые страницы, но вот даже вспоминая свои лекции на первом курсе, где мы проходили “Троецарствие” и прочую древнекитайскую литературу, так там были целые тексты и учения, посвященные обоснованию тактической пользы резни, убийства детей и изнасилований, как крайне эффективного метода ведения войны, — Бомгю, как и всегда, когда сильно увлекался, бурно размахивал руками. — И разве это хорошо, когда границы огромные, но добытые таким путем, а люди в их пределах искалечены и несчастны? — Я признаю, что китайская империя создавалась совсем не миролюбивыми пацифистами, — Ёнджун задумчиво пожал плечами. — Конечно, ее величие было насильственным, завоевательным и построенным на непрерывной бойне в течении тысяч лет, но все-таки это было величием. — По-моему, это просто отвратительно. — Да, но такие вещи были частью того, что люди, зачастую совершенно осмысленно и добровольно, делали во время войны, а война была частью того, что люди делали в жизни. Они прервались, пока официант расставлял на столе тарелки с дымящейся пряной сычуаньской лапшой. — То есть, ты одобряешь насилие, если оно ведет к величию? — Бомгю повертел в пальцах приборы, пытливо глядя на Ёнджуна напротив, сидящего в этом стильном, но совсем не аутентичном месте из стекла, неона и белых стен с постерами из пинтереста. Ёнджун поднял вверх руку, мол, тайм-аут, умоляю, дай поесть. Бомгю понимающе кивнул, потом вспомнил, что не сделал фотографию и, достав телефон и поднявшись, под внимательным взглядом исподлобья от жующего Ёнджуна, провёл своей тарелке детальную фотосессию на фоне интерьера. — Извини, привычка, — он опустился на место и наконец тоже приступил к еде. — Возвращаясь к твоему вопросу, — заговорил Ёнджун спустя время, отодвигая от себя пустую тарелку и откидываясь на плетеную спинку ротангового стула, — я не могу сказать, что поддерживаю, просто… На занятиях нас учат рассматривать и анализировать процессы отстраненно, без ярлыков с морально-нравственной стороны, а оценки раздавать исключительно из интересов рассматриваемого региона. Условно, если в какую-то эпоху Китай был обширной, преуспевающей и богатой страной, даже прокладывая свой путь смертями и увечьями собственных жителей или тех, кто находился по ту сторону, то этот период оценивается как положительный. — Мда, — Бомгю вздохнул. — И так всё же, а какое твое личное мнение? Цель оправдывает средства? — Хм, думаю, я просто люблю порядок. Когда границы постоянно меняются и кто-то то отделяется и начинает диктовать свои правила, то присоединяется, становясь источником постоянных бунтов и восстаний, сложно сохранять порядок и контроль… — Так ты еще и манией контроля страдаешь? — Бомгю и сам не понял, почему вдруг зацепился и задал этот вопрос посреди их горячего спора. Потом, подумав, что это могло прозвучать оценочно и грубо, плеснув в голос ироничного, но всё же юмора, добавил: — Страшный человек… — Ну всё-всё, налетел, — Ёнджун усмехнулся и капитулирующе поднял руки, — я просто пытаюсь рассуждать как специалист и понтоваться. Они ещё пару часов просидели там, продолжая препираться и спорить на разные темы, иногда беззлобно пихаясь, иногда вынимая салфетки из салфетницы и одалживая у официанта ручку, чтобы что-то зарисовать и показать наглядно, доказывая свои слова. Это было любопытно: Бомгю был чистым импульсом, открытым бунтом в своем внешнем виде, деятельности и мировоззрении, а Ёнджун был цельной преуспевающей деталью, органично встроенной в систему и модель существующего мира. Уже после, в кои-то веки возвращаясь с Ёнджуном в общежитие не под утро, просто прощаясь у лифтов и просто расходясь по своим комнатам, Бомгю поймал себя на мысли, что ему очень нравится та игра, которую они вели. Сотканная из недоговоренностей и полунамеков, где каждый, возможно, понимает, к чему она их подводит, но не говорит об этом прямо и не форсирует события, давая жизни или воле случая самим вести их по этой тропе к нужной точке. В Китае, ставшем законодателем сегодняшнего вечера, для этой игры тысячелетия назад даже придумали термин — дао или «небесная воля», естественный порядок вещей, не допускающий постороннего вмешательства от маленьких глупых людей. Это и правда безумно интриговало. * А дальше учебные будни начали затягивать в свои сети и Бомгю. Шестой этаж, на котором располагалась кафедра зарубежной литературы, привычно встретила гипсовыми слепками бюстов Гомера, Сенеки и Плавта — в этом месте ничего не изменилось за лето, как и в науке, которую здесь изучали, ничего не менялось веками. Факт наличия в окружающем Бомгю мире такого устойчивого постоянства вдруг согрело теплом и принесло ощущение опоры среди стремительно меняющейся жизни. Однажды выбранная почти по случайности – лишь бы поступить и уехать из дома – специальность оказалась на поверку гораздо ближе его душе, чем могло показаться на первый взгляд, тогда, когда он только шел без малейшего энтузиазма к предмету на свои первые лекции в начале обучения. И как могло быть иначе для человека, склонного с наблюдательностью исследователя черпать из мира его боль и красоту, чтобы прожить их, эти никогда не испытанные чувства, со сцены и в своих текстах. И боли, и красоты, и ярких страстей, и трагедий, и сломанных судеб, и тонкого психологизма с избытком находилось в любом временном периоде мировой литературы, а потому порой обучение даже начинало этот энтузиазм пробуждать. Но, говоря об энтузиазме, к сожалению, сегодня явно был не его день. Бомгю сидел на лекции, вполуха слушая что-то о французском классицизме и несмешных комедиях Мольера. Он скучал, хотел спать и смотрел через окно на тусклое сентябрьское небо — скоро со своих мест снимутся и прочертят его клиньями улетающие к южным морям птицы… Словом, думалось о чем угодно, лишь бы не возвращаться вновь и вновь к прицепившемуся ментальному хиту — мыслям о Ёнджуне. Постепенно их виртуальное общение от переписок от времени к времени перешло к разряду постоянного общения по поводу и без, начинаясь с пожелания доброго утра и заканчиваясь пожеланием спокойного сна. Они писали друг другу о повседневных событиях и делах, о том, что делают и куда направляются, какие впечатления от этого испытывают. Иной раз приходилось себе напоминать о существовании твиттера как площадки для трансляции своих мыслей и нытья, чтобы сдерживать желание о каждой мелочи зачем-то записывать голосовое Ёнджуну. Впрочем, тот делал также. «Видел новую кофейную точку рядом с универом? Там делают скидку при предъявлении студенческого. Сегодня попробовал у них американо, очень недурно» «Научник не одобрил мне тему диплома “Мао Цзедун и истребление воробьев как экологическая катастрофа мира”… Очень жаль, на самом деле, я думал о ней буквально две минуты, но с какой отдачей» «А, черт, порвал сейчас струну на репетиции. Это были счастливые струны на акустике и я берег их, как зеницу ока, а тут такое…» И так далее, в течение всего дня. Бомгю не успел осознать, в какой конкретный момент, да еще столь быстро, другой человек оказался так близко к нему. Что стало даже большей неожиданностью — ему всё равно было недостаточно. Помимо переписки, последние несколько дней они не пересекались ни намеренно, ни случайно. Начавшиеся занятия требовали быстрой раскачки и вхождения в строй, и если для Бомгю, достаточно легко относящемуся к собственному образованию с подходом «как-нибудь сдам» и «как-нибудь выкручусь», не составило бы труда выкроить время между парами и репетициями, то Ёнджун себе такого позволить не мог, днями не вылезая из своих дел. Бомгю, порой и против своей воли, продолжал об этом думать. После летних гуляний через день, не видеться почти неделю внезапно ощущалось слишком долгим перерывом. Как быстро люди привыкают к тому, что сочли для себя хорошим. И ещё одна вещь не давала ему покоя в это лекционное пятничное утро. Вспомнилось, как пару недель назад они с Уеном бегали из общежития до ближайшего магазина за энергетиками и мороженым, и в пути Уен воодушевленно делился с ним обновлениями в своих достижениях на личном фронте: недавно он познакомился с какой-то девушкой в дейтинговом приложении и повел ее в качестве первого свидания пить вино на набережной, где они, естественно, напились, да еще и (что стало приятной неожиданностью для Уена) достаточно для того, чтобы уехать к ней домой и переспать. — Знаешь, есть такая безусловная истина, неопровержимый факт, аксиома, — пространно вещал Уен, пока они остановились у холодильников с мороженым, безуспешно пытаясь найти в них фруктовый лёд, — что если два человека поцеловались, и им это понравилось, они обязательно найдут повод сделать это еще раз. А уж что говорить о сексе… Это, между прочим, та еще задача, найти кого-то такого, с кем ты совпадаешь по всем пунктам, и если уж вдруг ты его нашел, то так просто вы с этим человеком уже не разойдётесь. — Ну-ну, успокаивай себя этим, — Бомгю, не найдя мороженого, но найдя любимый энергетик, подтолкнул разболтавшегося Уена к кассам, стараясь не смотреть по сторонам – не склонный регулировать громкость голоса шумный сосед привлёк к ним заинтересованные взгляды. — Как часто, говоришь, она тебе отвечает после вашего, так сказать, свидания? Раз в сутки? — Вот ты сейчас договоришься, а утром не проснешься. Не забывай, наши кровати в метре друг от друга, — разобиделся тогда Уен, больно пихая его локтем. «Если два человека поцеловались, и им это понравилось, они обязательно сделают это еще раз». Такая ли это безусловная истина, какой ее представлял Уен? — На этом предлагаю прерваться на десять минут, а после начнем детальнее разбирать драматургию при дворе Людовика XIV, — из всего рассказанного преподавателем за пару только это ценнейшее предложение возвратило Бомгю в реальность. Оставив вещи лежать на столе, он быстро поднялся и побежал пешком по лестнице вниз, на улицу. Уже там, с чувством затягиваясь под легким моросящим осенним дождиком, Бомгю вздрогнул, когда телефон в руке провибрировал о новом сообщении. worldwide june, 10:34 ну так что, какие планы на вечер?

thursday child, 10:34 для начала не умереть бы от скуки на парах

worldwide june, 10:35 если вдруг захочешь потом взбодриться от уныния, то субин собирает сегодня у себя небольшой междусобойчик он живет в своей квартире

thursday's child, 10:35 оооо а по какому поводу

worldwide june, 10:36 по поводу долгожданной пятницы пережили первую неделю - повод отметить

thursday's child, 10:36 это действительно уважительный повод

worldwide june, 10:36 ты бы хотел присоединиться? субина ты уже знаешь + у него красивая хата

thursday's child, 10:37 нуу

так-то не вижу повода отказываться

только как-то неловко

worldwide june, 10:37 брось, всё хорошо, субин если что сам попросил тебя позвать так что не рань его своим отказом

thursday's child, 10:37

ну раз уж всё так серьезно

тогда ладно

не стану пренебрегать гостеприимством субина

worldwide june, 10:38 ураа бомгю идет в гости тогда сделаю это официально… Ёнджун прикрепил к сообщению анимированную гифку со свитком пергамента, торжественно разворачивающегося и открывающего надпись на нем: «приглашение пить пиво».

thursday's child, 10:38 ахахах предложение со всей ответственностью принимаю

Возвращаясь в аудиторию после перерыва, Бомгю с поразительным усердием взял ручку в руки и открыл блокнот, принимаясь конспектировать слова преподавателя, будто кто-то развел тучи сгустившейся грусти над головой так, что и “Мещанин во дворянстве” стал казаться пиком комедии.