Большие надежды

в комнате с белым потолком, с правом на надежду,

в комнате с видом на огни, с верою в любовь

Похоже, он и правда очень повзрослел за последнее время, если находил в себе силы понимать и прощать. И глубокое понимание, и глубокое прощение пришли к Бомгю почти мгновенно, будто трескучие напряжением провода перерезали одним махом, и за ними наступило такое же подлинное, глубинное освобождение. За все, что жило в его голове, что произошло и за то, чего не случилось этой ночью, он простил Ёнджуна безоглядно и без сомнений, в отличии от самого себя. Амбивалентность прощения и непрощения мгновенно обрела внутри крепкое основание, уверенную стойкость и жажду планомерного искупления. Пока потухшие глаза отражали только беззвездное небо, застывшая в этой тьме душа, так и не сумевшая найти выход за месяцы, наконец стала умиротворена, в неё въелось не несчастье, от которого невозможно найти лекарство, а твердая надежда. Такая же твердая, как вымерзшая земля под ногами. В физике считается, что напряжение — это разность потенциалов между двумя точками в поле. Если по какой-то причине оно теперь ушло, если почему-то именно сейчас Бомгю вдруг стало легче, значит ли это, что их потенциалы перестали наконец быть непримиримо разными и теперь могут слиться в одно? Бомгю подумал, что они с Ёнджуном оказались друг для друга теми самыми людьми, но встретившимися в неподходящий момент. Стоя глубоким вечером и вглядываясь в синюю наэлектризованную темноту под непрекращающимся снегопадом, он отказывался перед самим собой от самого сильного чувства, что испытывал в этой жизни, чтобы когда-нибудь найти в себе честность впустить его в свою жизнь снова — на совершенно другом уровне. Момент еще придёт. Он наступит также верно и неминуемо, как наступает весна, Бомгю дождётся и встретит ее уже другим человеком. Тихие дни потекли в молчании вновь — но Бомгю стал различать их оттенки. Из безликой непролазной серости они стали лучше или хуже, днями, когда ощущение чуждости мира внутри себя удалось обуздать и наполнить, и днями, когда оно брало верх. Жизнь приобрела нерушимые ритуалы. Последний разговор, не в пример последней переписке, не тянул за собой вражды, не отдавался безоговорочным концом. Они не отписались друг от друга в инстаграме, никто не удалил в ярости переписку. Бомгю проверял это каждый раз, просыпаясь с утра, много-много раз в течении дня, и, как таблетку успокоительного, принимал прежде чем уснуть. Если в их истории и были обманчивые мгновения, которые хотелось считать за перемирие, то это звенящее, но ровное обоюдное ненападение приносило покоя и облегчение больше, чем все периоды затишья раньше. Может, Ёнджун, где бы он ни был и что бы ни делал, тоже позволяет себе подобную слабость? Но для Бомгю это не было слабостью. Из таких ритуалов для него рождалось ощущение устойчивости и опоры, чувство возрождающейся принадлежности миру. Ёнджун не был в сети весь день — чем он занят, с кем он проводит время, о чем думает и беспокоится? — плохой день. Ёнджун не отписался — хороший день, Ёнджун выложил историю и был на ней в худи, подаренном Бомгю, — великолепный, потрясающий день, взрывающийся искрами перед глазами. Он тренировался сохранять спокойствие и равновесие, каким бы ни был день. Если все время до этого Бомгю бестолково страдал, то в нынешнее его страдания вошли оттенки продуктивности и осмысленности. Собственная любовь в той форме, в которой она существовала раньше, показалась некрасивой, требовательной и эгоистичной. Он очень твердо ощутил, или решил для себя, что это не точка, а возможность. Если в августе они оказались неготовыми вынести свою любовь, то эти испытания — огромный шанс на то, чтобы взрастить себя и стать готовым встретить эту любовь вновь правильно и чисто. Весь мир мог сказать ему в голос, что нужно просто отпустить и сложить эту историю в копилку опыта — может быть они были правы, а может просто никогда не любили. И никогда не смогли бы понять бескомпромиссного нежелания отпускать. Что вообще значит это «опустить»? Переключиться на кого-то и самому тем самым предать? Одна только мысль о таком была недопустимой для Бомгю. Легко и свободно отпускают только те, кто жил поверхностно и любил поверхностно, а его любовь никуда не ушла — она ждала зрелости и достоинства, и каждое свое действие Бомгю направлял на их обретение. Таким был его путь искупления. Бомгю в него верил, и ждал весны. Весной у него день рождения, если до него ничего не случиться, или если он увидит однажды Ёнджуна с кем-то другим, то он, возможно, и задумается об отпускании, но до тех пор он будет верить. Иногда это почти приятно — быть несчастным. К несчастью привыкаешь, ведь ко всему со временем можно привыкнуть. Оно врастает в тебя, и становиться, как вторая кожа — и иногда это ещё и кажется красивым, когда каждая песня в мире звучит словно про него и тебя, и про вашу историю. В своём несчастье и страдании Бомгю ощущал себя живым, чувствующим и чувствительным — к знакам и символам, к тонким вещам. Снятие очередного карантина и перевод учебы в очный формат с февраля тоже стало символом — символом нового начала. Войти в свою комнату с чемоданом и увидеть на кровати Уена, спросить, как он все эти месяцы, и понять, что колесо сделало оборот и закрутилось вновь. А пока все это не наступило, Бомгю блуждал по собственной памяти, писал песни и искал подработку по возвращению в столицу. Ему нравился этот созидательный процесс, он называл его «дорогой к себе». Незадолго до возвращения на учебу они ездили с родителями на Соллаль к бабушке. Увидев ее, Бомгю вспомнил ее старые рассказы о том, как и спустя много лет со смерти дедушки она все равно продолжает мысленно разговаривать с ним каждый день и это приносит ей спокойствие. Кровь определённо не водица, раз он и сам ловил себя на том, что зачем-то каждый день разговаривал в мыслях с человеком, которого не видел уже больше и дольше, чем длились их недолгие отношения. Бомгю рассказывал Ёнджуну в своих мыслях о том, где был и что видел за день, о каждой маленькой детали и большом открытии внутри себя, о своих планах и стремлениях. Бомгю горько усмехнулся, задумавшись об этом. Сейчас ему показалось, что если теперь, когда они снова ходят по одной земле и расстояние между ними измеряется в шагах, а не километрах, судьба случайно их столкнёт, ему будет нечего сказать Ёнджуну, потому что тот и так прекрасно всё знает. Болезненная и надрывная мысль, ведь судьба их больше не сталкивала, и магия намагниченного притяжения исчезла без следа тогда, когда он ждал ее больше всего. Пространство вокруг было тем же, каким Бомгю запомнил его в августе, разве что надписей на стенах стало больше, а музыка не грохотала и никто не танцевал. Было воскресенье или просто унылая зима, наверное, дело в этом. И все-таки Бомгю продолжал невзначай оглядываться, будто с минуты на минуту здесь оживут призраки прошлого, и в этом баре, в который привёл его когда-то Ёнджун, он окажется и в этот раз. Но сбоку от него обнаруживался только Хонджун. Проведя в своём добровольном карантинном отшельничестве несколько месяцев, по приезде в город Бомгю первым делом увиделся с друзьями, а потом позвал его на встречу. Даже если рассказать Бомгю было нечего, мысли в голове искали выхода и участия. — Я много думал и продолжаю думать о том, почему Ёнджун так поступил, — делился Бомгю в полумраке бара. — Иногда мне кажется, что я знал его лучше всех на свете — и знаю до сих пор, когда по крупицам информации из его инстаграма или по времени его появления в сети могу понять, чем он занят, с кем из своих друзей проводит время, в каком месте находится. А иногда я думаю, что не знал его совсем. Единственная внятная теория, способная объяснить мне хоть что-то, заключается в том, что такой вот он человек: бьет на опережение, потому что внутри себя всегда настороженно ждет, что его ударят, и отталкивает и бросает, потому что боится, что бросят его. — И что ты сам чувствуешь от этого понимания? — пытливо поднял бровь Хонджун, — хочется кинуться спасать, отогревать любовью и преданностью и доказывать, что его не бросят? — Хочется. Или не хочется. Не знаю. Меня бы кто спас, — Бомгю помолчал, подбирая слова. — Я чувствую огромное, невозможное сожаление и вину. Я ведь по сути и правда его бросил, когда взял и уехал, когда строил из себя непонятно кого, а он тянулся ко мне до последнего, пока, по его словам, не перегорел сам. — Но и ты ведь уехал не просто так: ты сделал это после того, как он полез вымещать свои проблемы на тебе с кулаками. — Но я же тоже его побил… — Бомгю, не обманывайся, сделать это первым тебе даже не пришло бы в голову. И уехал ты, спасая себя, даже если осуждаешь теперь себя за это и считаешь, что совершил ошибку. Ностальгия часто принимает такие формы. — Нет, — быстро возразил Бомгю, — это не ностальгия. Я насильно отрываю себя от иллюзий, что все плохое было незначительным. Но я верю, что этот опыт нам нужно было получить, чтобы стать осознаннее и заслужить шанс сделать все иначе. Правильнее, что ли. Я чувствую в себе силы на это, ощущаю свои изменения. И мне хочется верить, что Ёнджун тоже идет по такому пути, даже если ему нужно больше времени и двигается он медленнее. — Надеюсь, твоя вера оправдается, — вздохнул Хонджун. — В любом случае, как бы не сложилось ваше будущее, существует одна универсальная истина, которая всегда помогает переживать события в жизни правильно изначально, и состоит она в том, что для сохранения равновесия любые перемены нужно принимать сдержанно. — Слушаю тебя и не могу понять: ты реально психолог, зачем-то скрывающий свое образование, или просто лучший философ современности? Хонджун сдержанно посмеялся. — Я где-то посередине. — Поверить не могу, что мы познакомились, когда бухали в подворотне на фестивале, каких проходит тысячи, порой, в одни только выходные. Порой момент, событие, просто случается и поражает своей неожиданностью — в его августе было много неожиданных встреч, случайных совпадений и судьбоносных знакомств. Иногда для события нет очевидных признаков, склоняющих чашу весов в ту или иную сторону, способных намекнуть заранее, какого именно рода наступит перемена, которое оно за собой принесло. Случайное знакомство с Хонджуном, на которое Бомгю поначалу не обратил внимания, и которое потом вдруг продолжил, стало удивительным даром. Знакомство с Ёнджуном, казавшееся судьбоносным, обернулось тяжестью. — И хоть я, конечно, никакой не философ, но люблю иногда обращаться к мудрости учителей прошлого и соотносить, как разнятся их подходы к осмыслению жизни. Так вот даже у великих мыслителей существуют разногласия. — продолжил свою мысль Хонджун. — Некоторые полагают, что задача человека на своем пути — трактовать значение каждого момента, как он сумеет в данный конкретный момент, и действовать соответственно. Но есть и другие, те, кто учил, что в жизни бывают моменты, которые позволяют понять их гораздо позже. Такие моменты нужно просто проживать, а осознавать — лишь по прошествии времени. Понимаешь, к чему я? — Не знаю, почему они не сходятся во мнениях или считают, что одно противоречит другому, — Бомгю пожал плечами. — Я вот действовал так, как понимал события в моменте, импульсивно и по наитию, потому что понимал мало что. А теперь, осмысляя по прошествии времени, порой прихожу к успокаивающему пониманию, что пусть и такая короткая, но вся эта история была для нас не зря и не просто так? Ёнджуну, хочется верить, она помогла пробить какой-то нарыв внутри себе и, дав выход своим демонам, получить шанс — или надежду — на освобождение. А меня… меня она просто разбудила для жизни. А то это же ужас, кем я раньше был. Абсолютная оторванность от реальности. Они так долго разговаривали, что когда закончили и вышли на морозную улицу, Бомгю поднял голову и резко застыл, не в силах оторваться. Над дорогой и домами забрезжил робкий, но отчетливый и ясный, нежно-розовый зимний рассвет. Он проживал этот рассвет очень ярко и живо в этот момент. Как необъятную радость просто жить и как… истинное пробуждение к жизни. Рассветы тоже остались в том далеком летнем мире, и вдруг встретив его так неожиданно, он словно увидел старого друга. Бомгю улыбнулся, пусть улыбка уже не освещала его глаза, как прежде, когда летела, обращенная к чужим глазами, пусть у зимних улыбок острые неровные края, но он всё же улыбался. Мчавшись домой декабрьским днем и держа перед собой одну единственную мечту вернуть Ёнджуна он чувствовал, что готов отказаться от своих друзей и от самого себя, но его друзья оставались рядом с ним, чтобы вернуть его к миру и к себе. Бомгю ощутил почти забытое чувство какого это — рассыпаться от благодарности и всеохватывающей любви. С февраля вернулись очные занятия в университете. Было странно возвращаться в это место вновь, вспоминая, что случилось здесь последний раз, когда он покидал его, уходя в ноябрьскую тьму. На стенах висели плакаты с новыми лицами, намеревающимися баллотироваться на пост президента, а из радио на перерывах звучали новые имена. Снова перемены. Пустота, какую испытал Бомгю, проходя по коридорам и вглядываясь в эти лица, не была похожа на ту темную и разрушительную силу, живущую в нем осенью. Она напоминала скорее светлую печаль по уходящей эпохе. Починить сломанный мир было нелегко, но Бомгю, кажется, понемногу это удавалось. Как человек после перелома, он опирался на костыли из привычек и собственной повседневности, чтобы чувствовать себя лучше. Он подрабатывал теперь в кофейне и вновь вливался в череду репетиций — дело двигалось к весне, а весна всегда знаменовала собой пробуждение не только земли, но и концертных активностей. Чонхо отправил ему афишу их грядущего выступления и Бомгю, не задумываясь, выложил ее себе. На соседней кровати мирно спал Уен, за широким окном, выигрывая у последних сопротивлений ночных заморозков, таял снег. Бомгю вычитывал конспект к семинару, когда отброшенный на кровать телефон засветился уведомлением. worldwide june, 01:53 привет! где сегодня выступаешь? И всё началось вновь.