Большие надежды

ты погляди, не осталось ли что-нибудь после меня?

Бомгю очнулся от еще одного сна, который ускользнул от него, как ускользнула однажды легкость лета. Пришло осознание нового дня и принесло с собой ощущение тоски, потери, словно что-то или кто-то уходит, или уже ушел, как и сам сон. Жизненный путь? Человек? Порядок мира? Все вместе? Не нашлось мыслей, чтобы выразить эту печаль от ощущения вдребезги разбитого, ускользающего мира. Болело тело, разрывалась душа. Усталый ноябрьский свет торжествовал, нарезая тьму на лоскуты, трогал смятое постельное белье, проникал в комнату, растекаясь тусклыми пятнами на мутном оконном стекле. Бомгю с раздражением отвернулся от него, пряча лицо в складках одеяла. Не хотелось видеть свет, не хотелось тянуться к телефону, не хотелось вставать с кровати. Но сон к нему больше не вернулся, и Бомгю кое-как дошёл до душа, где приложил все усилия, чтобы не смотреть на себя в зеркало — почему-то это показалось стыдным. В пустой комнате он распахнул нараспашку окно, краем радуясь, что Уена нет, что вокруг совсем никого нет, и, присев на подоконник, закурил. Сейчас его мало волновали датчики дыма, которые могут сработать, и охрана, которая может прибежать, если они сработают, и что его ожидает, если это случится. Еще одним напоминанием о текущей своим чередом вопреки всему жизни стали звуки — они били по голове гудящим машинами на дорогах, далекими сиренами полицейских или скорых, голосами под окнами и стуком колес катящихся чемоданов в коридоре, когда студенты покидали общежитие. Бомгю захотелось более глубокой тишины в этот наступивший день, под этим промозглым ветром. Чтобы лелеять внутри себя ярость, отгонять ужас и думать о Ёнджуне. Или спасительнее бы стало о нем не думать? Что, в сущности, вчера произошло? «Мы подрались», услужливо подсказало возвращающееся сознание. И что? А дальше?.. Многие молодые люди дерутся и по более глупым поводам, чем безобразное и неприглядное поведение под влиянием алкоголя — а то, чье было хуже в их ситуации еще оставалось спорным вопросом. Правда, обычно парни это делают, в основном, по идеологическим разногласиям или если не поделили девушку, но не когда находятся в отношениях… У Бомгю не было хоть сколько-то значимого и весомого опыта отношений до этого, но даже без него картинка представлений о правильности трещала по швам. На земле существовало множество людей, которым довелось пережить по-настоящему ужасающие истории, настоящие непридуманные потрясения. Среди войн, терактов и повсеместного насилия чувствовать себя таким подавленным и разбитым из-за обычной драки казалось чудовищной профанацией, но и воспринимать ее, как бытовую ссору, не получалось. Что, если так продолжится дальше — что тогда останется от Бомгю? Бомгю потянулся к телефону в своих брошенных вещах — тот оказался разряженным. Пока он подключил его и ждал, когда тот зарядится достаточно, то снова закурил. Если бы датчики уловили дым, если бы сюда сейчас прибежала охрана и комендант, его наверняка выселили бы за такой проступок. В отделенной от какой-либо здравости прострации Бомгю даже испытал смутное желание, представив эту картину. Как бы много это решило, если бы его просто выселили, отрезая от сомнений и решений, нашли бы за него веский довод. Помогли бы сбежать… Бомгю совершенно не понимал пока, что в его голове и в его чувствах, и не мог прийти к четкой позиции в том, как относиться к происходящему. Телефон включился — в нем не было ни единого уведомления. Среди всех вопросов, блуждающих в нем тенями, возник еще один: как продолжать, если уже сейчас всё — так? Весь день Бомгю провел бездумно глядя в белый потолок и пустой экран с затаённым страхом и надеждой. К вечеру Ёнджун ему написал. worldwide june, 17:48 привет как себя чувствуешь?

thursday’s child, 18:01

привет

нормально

worldwide june, 18:10 встретимся? выйдешь на улицу?

thursday's child, 18:11

да сейчас спущусь

Ёнджун появился из-за ворот, словно вспыхнувшая иллюзия, восставшая из полузабытого сна, или кошмара, или туманного, болезненного морока. В длинном темном пальто, впитавшем в себя весь дневной свет, среди осенне-ржавой рыжины угасающих деревьев на площадке общежития, он поразил Бомгю своей чужеродностью. — Привет, — поздоровался он. — Привет, — ответил ему Бомгю. — Пройдёмся? Они пошли по дороге, сделали петлю и наткнулись на самих себя. Окружающая реальность стала еще неестественнее, еще нереальней, чем прежде. — Куда-то ходил? — заговорил Бомгю, когда они медленно брели от здания общежития, не разбирая дорог перед собой. — Да, ездил в универ, посмотреть как там убрали, — Ёнджун выглядел строго и собранно, словно готовился к прыжку, убрав свои руки в карманы и поджимая губы. — И, знаешь, я кое с кем поговорил, ну, о вчерашнем. И мне сказали… — Ты с кем-то поговорил? — вспыхнул Бомгю. Он весь день избегал отражений, будто они могут наслать на него проклятье неизлечимой правды, и содрогался от стыда, а Ёнджун об этом с кем-то говорил! — И что же тебе, интересно, сказали? — Мне сказали, что я все сделал верно, а ты был, мягко говоря, неправ. — А как насчет поговорить об этом сначала со мной? — Бомгю почти задохнулся от вспыхнувшей в моменте ярости — от абсурда и тона человека, отчего-то поверившего однобоким словам посторонних и разом утратившего свои вчерашние сожаления — того единственное, что подпитывало в Бомгю веру в будущее. — Мне вчера показалось, что ты теперь будешь считать меня своим врагом номер один, — Бомгю услышал, как смешиваются в его голосе стекло с металлом, как они громыхают, как громыхают грозы и перевернутые стулья в пустой аудитории. — Бомгю, давай объективно, — продолжал звенеть голос. — Ты вчера перебрал и творил непонятно что, я не мог этого так оставить и продолжать смотреть, как из-за гребанного алкоголя рушится все… Да в алкоголе ли дело?! — прокричал Бомгю и не услышал своего крика за пеленой подкатившего онемения, вызванного этой бескомпромиссной уверенностью. Раньше ему ни на секунду не приходилось по-настоящему сомневаться в Ёнджуне и в том, как безоговорочно они подходят друг другу, он не позволял этим мыслям даже проноситься, не то что надолго оседать — ни в собственной голове, ни в голове того единственного человека, которому он о нем рассказал, но сейчас шокирующее открытие змеей подползло к горлу, сжимаясь кольцом. — Мне иногда кажется, что ты смотришь на меня и видишь перед собой кого-то другого, — пробормотал Бомгю, глядя в сторону и смаргивая туман. — Как иначе объяснить твою невероятную тягу додумывать за меня мои поступки и реакции? — Я вижу перед собой тебя и ты мне очень дорог, — наконец Ёнджун остановился и мягко потянул за рукав Бомгю, разворачивая его к себе. Возможно, он услышал в голосе Бомгю или уловил во взгляде что-то такое, что заставило его мгновенно растерять свою спесь и смягчиться на глазах. — Послушай, мы оба были вчера неправы. Мне стало так плохо от того, что вроде только накануне все решили, а вечером ты снова вот так, — Ёнджун оборвал себя, чтобы поглубже вздохнуть. — Это все эмоции. Мне самому не по себе, не стоило применять силу... Но после такого люди живут. — Вот только как? — Бомгю упрямо не смотрел на него, если бы он посмотрел, это переросло бы в очередную драматическую сцену со слезами, а выносить эти сцены уже не оставалось сил… — Ты мне не веришь, да? — проговорил Ёнджун так, будто заранее устал убеждать того, кого убедить невозможно, — что мне сделать, чтобы ты поверил? — Не знаю, — тяжёлый вздох, — не делать так больше никогда. И под этим я подразумеваю не воспринимать меня как вещь и не играться, упиваясь властью. — Я никогда и не считал. Перестань так думать и воспринимать в штыки мою заботу о тебе. Заботу? Ладно, пусть будет забота, привычный запал возмущенной подобными формулировками злости тоже прогорел в Бомгю также быстро, как покинули силы, едва он наткнулся внутри себя на мысль или осознание чего-то, чего пока не мог облачить в слова. — Давай оставим весь этот вчерашний день в прошлом? — продолжал Ёнджун. — Будем смотреть только в счастливое будущее. Уже скоро Рождество, отпразднуем вместе? — Да, конечно, — тускло прошелестел Бомгю. — Отпразднуем, может даже куда-нибудь съездим. — Отличная идея! Они и правда не шли дорогами прошедших дней, даже если все внутри кипело от желания и невозможности снова к ним прикоснуться, посидеть на лавочке с видом на гору ночью, втянуть горячей китайской лапши и стать сытым от одних только ярких эмоций. Добредя до пустынного двора, они оказались рядом, руки сплелись и в воздухе ткались одинаковые слова, которыми они пытались навести между собой мосты, «все в порядке», «все будет хорошо», Бомгю не верил в них и Ёнджун, пожалуй, не верил в первую очередь, он был так далек, непонятен и недосягаем даже сейчас, когда физических расстояний между ними не существовало. Они застыли в этом ноябрьском незнании и неверии, и стену между ними держала тишина невысказанной правды, разрушенных, как мир, границ и непонимания пути. Как водится во все времена, мгновение хрустального порядка прервал телефон. — Извини, — сказал Ёнджун, поднимая вызов и отходя так, чтобы его голос и тема разговора были не слышны. Я снова ничего не про него не знаю, подумал Бомгю, я никогда ничего про него не знал. Черный силуэт Ёнджуна, выходящий из поля света фонарей, и мокрые белые хлопья, кружащиеся вокруг. На мгновение Бомгю показалось, что именно так и уходит его любовь, бесшумно и тихо. А Бомгю… проживает последние минуты этой бескорыстной всепоглощающей нежности и даже не может их запомнить, задержав в своем сердце, ведь оно бьется так сильно, что ребра трещат. Бьется так, будто пытается сбежать. Он почти готов возненавидеть Ёнджуна за предательство этой нежности, за свои метания и рожденные сомнения. Но от самого себя Бомгю больше не должен бежать так, как бежал последний месяц от неприятных слов, поддаваясь этому слабому сердцу. Если любовь утекала сквозь снег, то на ее место решение подбиралось к нему тихим шагом. После привычного прощания у лифтов, не принесшего ни опоры, ни успокоения, Бомгю подумал, что на эту встречу каждый из них — Ёнджун со своими разговорами, и он сам со своей слепой верой, отвоеванной у сопротивляющееся пустоты — уже пришел чужим, надломленным и неверящим. Но они все еще были вместе и воздвигали перед собой хлипкие воздушные замки. Это было главное. На следующий день на репетиции Чонхо, пребывая, похоже, в возвышенно-лиричном настроении, распевался под аккомпанемент Кая, напевая «Аллилуйя». Они больше смеялись и дурачились, разыгрывая представление, чем были заняты музыкой, но пока Бомгю смотрел на них, безучастно распластавшись на диване в углу, по необъяснимой самому себе причине к горлу подкатил спазм, предвещающий слёзы — от голоса и музыки, от красоты и разбитости, от удач и поражений, любви и жизни, воспеваемой в песне. — Вы вдвоём Шрека пересмотрели, что ли?— встрял между ребятами Тэхен, разрушая хрупкую очарованность моментом. — Ничего ты не понимаешь, быдло, — ответили ему. Голоса растворялись в тенях, в руках прекратил беззвучно дребезжать телефон, и вместо звонков просигналил о сообщении, которое Бомгю все же открыл. «Дорогой сосед, ты не берёшь трубку и, зная что ты не сидишь в общем чате общаги, довожу до твоего сведения последние новости оттуда: на нашем этаже изволил заболеть какой-то урод, уже приезжала скорая и его комнату опечатали для входа. Говорят, сейчас будут отсматривать по камерам в коридорах, с кем он контактировал, и сажать на принудительный карантин. Не знаю, как ты, но лично я не хочу оказаться запертым в комнате на две недели, если вдруг ты или я случайно проехались с ним в одном лифте. Так что я заехал взять вещи и уже дал по съебам, чего и тебе советую! Понятия не имею, когда теперь увидимся, но надеюсь, что все это ненадолго. Хорошего тебе отдыха!» Бомгю глубоко вздохнул, вдруг — или наконец — принимая свое решение. Порой, подумал он, когда ты не можешь найти покоя в себе, следует просто идти туда, куда дует ветер. Чонхо, изволивший распеться, призвал всех подниматься и браться за инструменты. И мир, между тем, оказался разбит не больше, чем всегда. Ночью сон снова не шел, и в пустой, вдруг показавшейся одинокой без привычного присутствия Уена, комнате, Бомгю зажег свет, открыл мессенджер и принялся писать сообщения. Тогда, когда адресаты проснутся и прочтут их, Бомгю уже будет в укрытии поезда, уносящего его в Тэгу. * worldwide june, 11:23 бомгю-я, мне очень жаль, что ты решил уехать и что мы даже не увиделись вчера, чтобы попрощаться! но я тоже слышал про заболевшего на вашем этаже, поэтому ты молодец, что быстро сориентировался. надеюсь, что дома ты хорошо отдохнешь эти две недели и вернёшься повеселевшим, а то сам не свой последнее время. люблю тебя и жду возвращения <3 И kan_taehyun: бомгю ну ты дурак конечно kan_taehyun: че вчера на репетиции не сказал что у тебя в общаге кто-то заболел kan_taehyun: мог бы ко мне хоть сразу поехать hueningkai: поддерживаю хена хен hueningkai: ко мне тоже мог приехать в любой момент hueningkai: и до сих пор можешь!! choi_chongho: когда мы уже начнем получать за выступления миллиарды чтобы вытащить бомгю из его общаги на нормальную съемную квартиру choi_chongho: но если ты уже уехал и ничего в данный момент не изменить, то просто ждем тебя обратно с нетерпением! Бомгю совершил бессовестную подмену фактов, но сохранял уверенность, что он поступает правильно. Или уверенности не было совсем, но какое-то чутье вело его домой, в недосягаемую даль и невозможность встречи. Он с неизбавимой силой надеялся, что хорошая пауза поможет выправить произошедший в самом себе надлом и вернуть чистоту мыслям. А чистота ни мыслям, ни восприятию бы не помешала. Фигура Ёнджуна стала слишком большой и значимой в глазах Бомгю. Однажды появившееся желание стать равным где-то за гранью осознания перетекло в искаженное соперничество — кто больше прав, кто кого больше обидел и кто должен первым идти на примирение… А невысказанное противостояние, возникшее между ними там, где должна быть только любовь и поддержка, преобразилось до почти что одержимости. А ещё он много думал о том, что все это — в той стадии, на которой оказалось, — пора прекращать. Взрослые люди должны уметь договариваться, учиться принимать друг друга, быть мягче и терпеливее. Но не сейчас, не сейчас… не когда напряжение звенит и от малейшей искры случается взрыв. И не когда твоё сознание вдруг оказывается заперто в королевстве кривых зеркал и начинает убеждать тебя, что белое — это черное, а черное — это белое, а ты начинаешь ему верить. Бомгю просто хотелось немного чистоты. И летней лёгкости. Может, нужно просто подольше потерпеть, пока не придёт весна? Пока снова не станет тепло, а тепло не заберёт с собой тяжесть и не расплавит неподъемность груза? Когда придет тепло, они снова смогут беззаботно гулять ночами и попадать в приключения, вырвав друг друга у необъятных дел. Бомгю поверил в эту мысль, как в бога, и не вернулся через две недели, как обещал Ёнджуну и ребятам. Для того, чтобы все снова стало, как прежде, требовалось чуть больше времени и расстояния, чтобы начать больше ценить его отсутствие. Чтобы узнать цену тоске и скучанию, чтобы Ёнджун захотел видеться с ним чаще, чтобы время вместе стало драгоценным даром, который не хочется растрачивать на гнев. Говорят, субъективное восприятие времени растягивается, когда проживаешь свою жизнь насыщенно и ярко — это оказалось неправдой. Его яркие дни пронеслись стремительно, но он все также живо мог вспомнить каждый день и каждую встречу с Ёнджуном так, будто она произошла вчера. А теперь, в домашнем укрытии и плену, время просто бежало вперёд, не оставляя после себя ни одного значимого воспоминания, кроме тягостных мыслей. В стылом безвременье Бомгю карабкался от «сегодня» к «завтра», серость пожирала силы и дни, и они улетали, как пепел от костра. Он изо всех сил поддерживал его, оберегая от ветра стеной из иллюзий и охапкой подбрасывая в него фантазии. Бомгю все еще искал своей глубокой тишины — с тех пор, как он приехал домой, он ни разу не взял в руки гитару, их общение с Ёнджуном и периодические созвоны по началу еще ее нарушали, а потом прекратились и они. Он чувствовал сквозь километры, как Ёнджун, среагировав на его отстранение, начал отдаляться сам. Бомгю этому даже радовался: пусть Ёнджун отдохнёт, пусть соскучится — это только пойдет им на пользу. Семестр клонился к концу, на землю наступал декабрь. Бомгю перелистнул страницу книги: «Мужества у осажденных было хоть отбавляй, но порох кончился. Монтгомери поверил клятве. А жаль. В тот же день его заковали в цепи и отправили в Париж…» Это точно, к исходу года у всех них, кажется, просто закончился порох. Чтение литературы по программе оставалось единственным, что Бомгю ещё делал: на курсовую и молчаливое подключение к лекциям тоже не находилось внутренних сил. Как можно было настолько быстро прогореть в этом холодном огне? Но иногда проблески все же наступали. Мысли, ощущения и собственное отношение менялись каждый день, словно зависели от того, какая сущность — ангел или демон из комедийного тропа — присядет к нему на плечо раньше и какую истину сообщит. Они враждовали между собой и активно боролись за первенство, потому что его мнение менялось и по несколько раз на дню. Может, они неизбежно разойдутся, останется переждать полгода неловких столкновений в дверях университета, а потом Ёнджун выпуститься и уедет в свой Китай. Иногда эта мысль почти не пугала, и Бомгю намеренно готовил себя именно к такому развитию событий. Не сейчас, не сейчас, конечно… при личной встрече. Они обязательно должны снова встретиться и поговорить, ведь Ёнджун пообещал ему это Рождество. Перерыв и молчание обязательно пойдут им на пользу и, когда они встретятся, они тени прошлого снова оживут, становясь полнокровным настоящим. Нет. Бомгю отогнал прочь этот образ. Он не может позволить себе такую дешевую сентиментальность. Подобные мысли о счастливых концах для всех историй свойственны скорее его однокурсникам, с трудом пытающимся написать хорошую работу по заданной теме на литературном экзамене. Вместо этого он вызвал в памяти картины тех дней, когда, как пойманный с поличным преступник, выдумывал миллион объяснений для того, чтобы жить свою жизнь и общаться с теми, с кем хотел общаться, а в результате получил по лицу. А после все повторялось сначала, час за часом, день за днём. В один из дней оптимистичных проблесков, когда все ощущалось решаемым и давало силы жить, он поехал в музыкальный магазин за струнами. Творческим людям всегда были свойственны определенные суеверия, и Бомгю они тоже не обошли стороной, и звучали просто и невзыскательно: новые струны — новое начало, в творчестве и в жизни. Но, похоже, приметы решили обмануть его, и ничему не суждено было воплотиться тем образом, который рисовал себе Бомгю, утекая в фантазии. worldwide june, 18:46 привет, не хочу писать каких-то длинных сообщений, думаю, и так понятно, что все пора закончить. скажу лишь спасибо, что был со мной, и желаю удачи. Психика способна избирать разные защитные реакции, сталкиваясь с тем, что готово ее опрокинуть. Психика Бомгю пошла по пути гнева — он вскипел от злости и неверия, увидев это сообщение, и быстро подвёл ярости вердикт: «не смог даже лично об этом сказать, ничтожество!», а потом бессильно упал на скамейку у остановки, мимо которой шел, хотя хотелось, скорее, упасть на землю или швырнуть что-нибудь в ее грязное стекло. Не размениваясь на лишние мысли и осмысление собственных чувств, он быстро ответил.

thursday’s child, 18:50

привет

мне нечего добавить к твоим словам сам думал об этом же

пока

Без эмоций и даже этих чертовых точек, как у Ёнджуна, якобы подчеркивающих твердость и холодность отправителя — а сухо и пресно, так, будто ему всё равно. Было ли ему всё равно в самом деле — он пока не понимал. Для Бомгю было странно выносить такие перемены в такой короткий срок. Он играл на гитаре, писал песни, иногда исполнял их со своей группой, весело проводил время, или считал, что проводит его весело. Большие события шли вдалеке, смутно осознаваемые. В его тихом-тихом мире время текло медленно и изменений не наступало годами. А потом появился Ёнджун. Яркая вспышка среди череды дней, пронзительный свет. И пронзительная боль, когда он ушел. Так трудно увидеть замысел жизни или даже быть уверенным, что он есть, когда она переворачивает все вверх дном, и там, где не ждали, дает любовь из сказки и мечты, а потом вдруг разбивает твои надежды. На автобусной остановке жизнь двигалась зимним днем, день клонился к закату. Бомгю вмерзал в холодное покрытие скамейки и не сводил глаз с экрана телефона — отправленное сообщение, отметка об его прочтении и тишина. Наверное, все к этому и шло? Нельзя предугадать конец, если даже начало стало неожиданностью, и если их отношения всегда напоминали поле боя с грохочущими снарядами можно ли было ожидать, что закончатся они чем-то кроме выжженной земли? Эта тишина теперь будет всегда? Почему-то первым осмысленным пониманием, которое он нашел в себе, когда встал и побрел по улицам родного города домой, было ощущением уходящей юности. Бомгю почувствовал себя резко повзрослевшим на целую жизнь. Удивительная история, полная счастья, страстей и разочарований, быстро начавшаяся и быстро закончившаяся, заставила почувствовать себя таким. То, что это было концом, он пока не осознавал. В этой неосознанности Бомгю пришел домой, переоделся и лёг в кровать, привычно пролистал обновления в соцсетях, включил какую-то дораму, даже смог ненадолго уснуть. Потом проснулся среди ночи, долго стоял у открытого окна, глядя в морозную ночь и докуривая пачку сигарет, рассчитанную на три дня. Тишина. Сообщения, которых можно больше не ждать со страхом и напряжением, потому что больше они никогда не придут. А наутро, выйдя на кухню к завтракавшим родителям, посмотрев на их родные лица, его вдруг прорвало. Горячие слёзы потекли по лицу, чтобы больше не останавливаться в этот день. Папа тактично ушел одеваться в спальню, а мама гладила его по голове и прижимала к себе. Затем они ушли на работу — пугающая часть и необходимость взрослой жизни, — а Бомгю остался в доме и пролежал весь день, разбитый осознанием и болью. Неподъемный груз сожаления придавил его, не позволяя ни встать, ни сосредоточиться на окружающем мире. Образ Ёнджуна резко переменился в его восприятии, и заставил сердце споткнуться, очнуться от долгой борьбы в самом себе, и начать погибать. Нет, он просто не переживет.. он не знает, как ему жить теперь, для чего ему теперь жить и что в этой жизни делать. Существование превратилось в мучительный и неразборчивый коматозный сон. Следующим днем в мутной череде шла, кажется, суббота, и мама, суетящаяся на кухне, попросила Бомгю сходить в магазин. Он запретил себе брать наушники, выходя из дома. Потому что любая музыка — это неизбежные воспоминания, это картинки счастливых дней, бегущие перед глазами и заставляющие снова, уже в который раз, глаза слезиться от невозможности и несбыточности, от чувства вины за свою глупость, свое упрямство в демонстрации независимости. Поэтому он шел в тишине и в тишине нёс свой груз, но неожиданное пробуждение настигло там, где ожидалось меньше всего. Из радиоприемника по магазинным полкам и рядам немилосердно летел и разносился, проникая в сознание, голос Фредди Меркьюри и его The Show Must Go On. Фредди Меркьюри… Когда-то Ёнджун писал ему, что любит этого легендарного исполнителя. Бомгю замер, резко приходя в себя, вырваясь из череды неосознанных механических действий и апатии, поглотивших его в последнии дни — и охранявших его от чего похуже. Он опять услышал звуки: кассовый аппарат, выбивающий чек, голоса консультантов, перезвон колокольчиков над дверью, шум улицы снаружи, разговоры и музыка. Вместе с этим воспоминанием, вместе с голосом солиста ощущения снова хлынули в мир Бомгю. … принося уверенность, что все еще можно исправить, и энергию на работу над ошибками. Ведь их история не может просто взять и закончиться так… неприглядно и недостойно, в жалкой переписке и сухих словах. Это гребанное шоу должно продолжаться. Должно быть и трепать нервы и заставлять приходить с тусовок пораньше. Бомгю был согласен даже совсем не покидать стен общаги, если такова плата за то, чтобы быть с Ёнджуном. Лишь бы только быть. Домой он вернулся почти бегом и, кинув пакет с покупками у холодильника, достал из рюкзака купленные будто в прошлой жизни новые струны и помчался в гараж, где, не задумываясь о формулировках, быстро написал:

thursday's child, 13:34 привет все-таки рискну оспорить твои слова о том что все и так понятно потому что ничего нихуя не понятно и я чувствую какую-то незавершенность этой истории хотелось бы послушать тебя хотя бы по телефону и самому кое-что сказать 13:40 что думаешь?

worldwide june, 13:45 привет. странно у тебя как-то мнение повернулось, конечно, но ладно если поговорить, то только вечером. у меня сегодня предзащита

thursday's child, 13:47 хорошо набери как освободишься удачи на предзащите!

worldwide june, 13:48 окей спасибо Ну вот и все. Вечером они поговорят, и в этот раз Бомгю не станет прятаться за напускной отстраненностью, он обязательно найдёт нужные слова, он сможет переубедить Ёнджуна, как когда-то Ёнджун переубеждал его самого, что все еще будет хорошо, если они, наученные опытом, проявят должное терпение. Может быть, уже сегодня вечером он сможет спокойно вздохнуть, может быть, они все же отпразднуют вместе Рождество, как мечтали и планировали. Бомгю заменил струны на гитаре и остаток дня, словно его проклял на неё или заворожил лично Фредди Меркьюри, долбил и орал среди стен гаража одну единственную песню, дающую ему энергию и силы пережить часы ожидания, верно, заставляя всех участников Queen безостановочно крутиться в своих гробах. Ёнджун набрал его вечером, как и обещал. Бомгю успел только накинуть на плечи куртку и, не глядя, выбежал во двор, чтобы родители случайно ничего не услышали. — Привет, — сказал он Ёнджуну. Это их особое «привет» приобрело почти сакральное значение, в него Бомгю верил не меньше, чем во все остальное, если сейчас Ёнджун скажет это простое слово, значит лед не застыл, значит все еще как прежде... — О чем ты хотел поговорить? — вместо всего прочего сходу спросил Ёнджун. — Мне сейчас нужно ехать кое-куда, времени немного, пока я иду к метро. Бомгю слышал отдельные фразы, воспринимая как единое целое один только голос, глубокий и звучный, голос признанного лидера, каким он увидел и узнал его в первый раз. Содержание фраз мозг всячески отрицал: погружаясь в этот родной и чужой одновременно голос, Бомгю подумал о том, что когда-то все, чего он хотел, это одобрение этого человека. Он его почти ненавидел. Он хотел быть с ним во что бы то ни стало. — Да обо всем, — начал Бомгю, беря себя в руки. — Все как-то слишком резко произошло, тебе не кажется? — Резко? А по-моему очень закономерно. Разве ты сам не к этому вел, когда уехал? Когда стал отстраняться и отвечал на мои сообщения так, будто тебе это меньше всего надо. — Нет, ты неправильно воспринял, — принялся объясняться Бомгю, — я думал, что делаю так лучше для тебя и для себя, для наших отношений. Что-то типа отдыха? Чтобы все наладилось. — Но лучше не стало, да? — он не мог видеть Ёнджуна и читать эмоции на его лице, он мог только слышать голос, и сейчас этот голос звучал назидательно, как голос судьи, выносящего приговор. Ёнджун всегда казался ему более взрослым и зрелым, а теперь и вовсе воспринимался так, будто между ними и их взглядами на жизнь пролегало несколько веков. — Определенно. — В любом случае, чтобы тобой не двигало, — Ёнджун продолжал с неожиданной скупостью и равнодушием человека, доведшего другого до психоза и теперь со скукой разглядывающего собственные ногти, — это уже неважно, правда? Знаешь, весь этот месяц я почти не выходил из своей комнаты в общаге. Занимался дипломом, готовился к поступлению, никакого внешнего шума и никаких других дел. И за это время я понял, как же сильно я устал и выгорел. Ты так красноречиво показывал, как тяготят тебя эти отношения и я сам, такой какой есть, что во мне не осталось ни сил, ни желания тянуть на себе еще и этот груз. «Я тоже! — вновь захотелось кричать, — я тоже был один и много думал! И это помогло мне перезагрузить систему, наше невнятное расставание отрезвило меня и теперь я готов стать таким, каким ты хотел видеть меня, чтобы все было хорошо! Я хочу, чтобы все было хорошо. Я хочу быть с тобой!», но и этот крик потонул в равнодушном камне, разбиваясь о его ледяную стену. — Да, — ответил тихо Бомгю, — да… Мне тоже не хочется снова этой эмоциональной мясорубки, но… Теперь всё может стать иначе! «Я устал и выгорел. У меня нет желания». Но… — Я просто очень сожалею, — Бомгю сглотнул вязкую слюну и задушенный крик. — Мне не стоило вот так уезжать и оставлять тебя. Мне правда больше всего на свете из-за этого жаль. — Спасибо, — раздалось в трубке после молчания. — Надеюсь, ты говоришь это потому, что правда считаешь так, а не потому, что снова хочешь выйти отовсюду победителем. — Ты снова додумываешь несуществующие мысли за меня? — горько усмехнулся Бомгю. — Может и так. Надеюсь, что так. В любом случае, это только подтверждает то, что нам не стоит оставаться вместе… Не с такими реакциями друг на друга. — Так ты… прощаешься? — Да, я уже подошел к метро, — по ту сторону слышался шум людей и лязг дверей, подтверждающие слова Ёнджуна. — А в остальном.. нет. Ты очень хороший человек, общение с тобой во многом помогло и мне посмотреть на себя по-другому. Да и живем мы рядом, учимся в одном универе, конечно, еще увидимся. — Да, увидимся… Белая снежная пена оседала на плечи и воздух поскрипывал на зубах. Мороз даже не пел — он кричал. Чаячий крик метелей доносился до Бомгю, и ему мерещилось море. Он вдруг вспомнил Джуена, их разговор, давно замыленный и практически стёршийся из памяти, и его слова о дверях, в которые можно до бесконечности стучаться и с отчаянным бессилием понимать — они больше не откроются для тебя. От долгого нахождения на зимнем холоде его речь стала становиться костенелой и прерывистой и, завершая диалог, голос позорно подрагивал — от мороза или от боли крушения кратковременных иллюзий, которые он успел себе нарисовать сегодня и бодро прожить на них день, и от переломанных надежд — на то неизбежно счастливое будущее, какое жило с ним, в его голове, ближе и больше, чем имело бы шанс воплотиться в реальности. Рука с телефоном бессильно упала, когда звонок завершился. Не было сил включить успокоительную музыку в наушниках, достать сигареты или хотя бы просто надеть перчатки. Однажды, на исходе августовской ночи, среди грома и тёплого дождя, растущий месяц показался ему символом добрых перемен. Теперь над головой простиралось пустое безлунное декабрьское небо, а позади и впереди была тьма.