На дне синего-синего неба

Домик был не таким уж маленьким, но несомненно уютным. Фермерский, побеленный, он пристроился как раз среди воздушных сиреневых полей лаванды, но немного, совсем немного желтых пятен подсолнухов мелькали у самого порожка с наверняка скрипучими ступеньками. Солнечные блики плясали на окнах и рыжей крыше; на синем-синем небе не было ни одного облака. Домик казался сказочным, сладким, как самая смелая мечта. Он и был ею. Джастин повесил эту картину над столом на кухне, он купил ее тут же, как увидел, хотя у них тогда водилось совсем мало денег. Вырваться из города, название которого он уже не хотел вспоминать, было словно родиться заново, оказаться в мире, где ничего не знаешь. Но он готов был учиться. Оперевшись бедрами о тумбу напротив, он следил за таймером, пока в духовке готовился добротный кусок свинины. Рыбу и консервы с тех времен они так и не ели. Эммануэль должен был прийти с работы вот-вот. Он устроился играть на фортепиано в один из ресторанов, и Джастин поначалу переживал, как тот вынырнет из мира, где сторонился людей в тот, где они вновь обступают, как вода — остров. Но Эммануэль освоился. Он получил ускорение и останавливаться теперь не собирался. Сам Джастин нашел себе место не такое творческое — на угольном заводе Филадельфии, — но зарплаты хватало и на жизнь, и на мечту. Привыкнуть к Филадельфии, этой небольшой квартире на третьем этаже, где было так жарко летом, стало непросто. Хватка еще не до конца переваренного, не полностью отпустившего их города ослабла не сразу. Но теперь это пришло, пришло и было с ними. И уютный диван, и джазовые музыканты, которые играли по пятницам до полуночи, а Эммануэль ворчал на них и высовывался из окна, дирижируя. Во всяком случае это было далеко от Массачусетса, далеко от океана, далеко от запаха гнилой рыбы и далеко от прошлого, которое они оба хотели забыть. Не все оно стоило забвения, конечно. И что-то осталось. Старый потрепавшийся томик Бодлера со взбухшими от влаги страницами, выцветшая красная лента. Дверь хлопнула, и это был привычный звук — как и все последующие: шуршание куртки у вешалки, топот по полу между двумя коврами, — но у Джастина все равно бежали мурашки. — Как вкусно пахнет, — сказал Эммануэль вместо приветствия, втискиваясь в их маленькую кухню. — У нас праздник? — У нас всегда праздник. Джастин прикрыл глаза. Каждый день, что они живы, это праздник. От этого он тоже пока не отвык. Эммануэль положил маленький сверток в пергаменте на тумбу за ним и упал в его объятья. Обвивая руками и утыкаясь носом в шею. Теперь от него пахло одеколоном, мылом и немного пылью с жарких пенсильванских улиц. И домом. Всегда домом. — Тогда я угадал, потому что в пекарне внизу был свежий сливовый пирог. Я не смог устоять. Джастин хмыкнул. Это стало происходить часто. Здесь Эммануэль набрал немного веса, и Джастину очень нравилось сжимать его и щупать мягкие бока. Эммануэль развернулся в его руках, тоже глянул на таймер, оценивая, сколько у них времени и, положив затылок ему на плечо, посмотрел на картину. Джастин любил эти моменты. Они оба чувствовали, что будущее близко. Мечта — до нее рукой подать. И она обязательно сбудется. — Я думаю, что вот там, — Эммануэль указал пальцем на пятачок слева от порожка, — поместится будка. — Будка? — М-гм. Джастин потерся носом о его волосы. — Я уже дважды видел одного щенка на улице, — сказал Эммануэль. — Он живет рядом с помойкой. Джастин тихо рассмеялся. Так вот почему будка. — Он маленький, черный и лохматый. Думаю, если увижу его в третий раз, я приглашу его к нам в гости. — Пригласишь в гости или пригласишь насовсем? — О, так ты не против. Джастин вновь посмеялся. Он любил собак. — Ты будешь его выгуливать. — Ладно, но тогда ты будешь выгуливать меня. — Эммануэль потянулся к нему, целуя. Джастин вдохнул, опираясь руками о тумбу за собой. — Мы пропустим ужин. — Еще полно времени. — Пара минут. Этого вполне достаточно. — Ладно. Эммануэль вновь положил голову ему на плечо и посмотрел на картину. — У нас большая-большая кухня, — прошептал он. — Огромный стол. На нем можно разложить все-все. И тосты, и джем, и масло, и молодой сыр. И мы наконец завтракаем вместе. Их графики не совпадали, но зато выходные они всегда проводили вдвоем. — Ты будешь готовить завтрак. И варить мне кофе. Хотя, может, мы не сразу будем завтракать. — Эммануэль потерся своим бедром между его, дразня. — А я помою посуду после. Джастин? Он повернулся и погладил его по лицу. — Что? — Почему ты молчишь? — Я представляю. Эммануэль мягко вздохнул и вновь обнял его, кладя голову на грудь. — Наш стол? Джастин улыбнулся, щуря глаза, и кухня становилась размытым пятном, оставляя в центре лишь маленький домик, их домик. — Время, когда больше не надо будет представлять. Когда можно быть просто счастливыми. Ну, они об этом говорили. Эммануэль горячо выдохнул ему в рубашку, его объятья стали крепче. Таймер пикнул. Время пришло.