Моему А.Ш.

Когда Арсений закрывает глаза, он видит дом. Старую дачу с развалившимся забором, который они с дедушкой вместе красили в зелёный цвет. Тихую речку у леса, где плескались мелкие рыбки, а всё дно было усеяно мелкими камнями. Когда Арсений закрывает глаза, он слышит тягучие ноты фортепиано, за коим играла мать, чувствует запах сигарет, что раскуривал отец. Когда Арсений Сергеевич открывает глаза, всё дорогое ему когда-то просто пропадает, оставляя его в липком состоянии ностальгии. Утром мужчина снова наденет строгий костюм, заранее выглаженный и повешенный на плечики, заведет свою ладу, а после поедет до родного сорок третьего лицея города Ленинград. Отведёт девять уроков у различных по возрастной категории детей, вернётся домой, снова ляжет и закроет глаза. Только не сегодня. — Серёж, да мне некогда, тут чэ-пэ! — овсянка снова пригорела к кастрюле недовольного повара, распространяя собой пары жжёного воздуха. Арсений Попов стоял в белоснежной рубашке и трусах, удерживая плечом и ухом телефонную трубку, а руками пытаясь спасти положение и надежды на нормальный завтрак. — Арс, да я те заявляю, тот пацан реально странный. Ты бы его видел! — человек на том конце провода был взволнован, а судя по характерно щёлкающему звуку, ещё и в трамвае. Иногда Арсений поражался невероятному богатству Сергея, который в такое тяжёлое время имел при себе сотовый телефон и импортные товары. Попов недовольно вырубает газовую плиту, но прекрасно сохраняет самообладание, поэтому кастрюлю просто убирает на холодную конфорку. — Сережа, тебе заняться нечем? Он будет просто вести общение с детьми, помогать им, диагностики проводить, — Арсений разговаривает с товарищем, как со средним в плане IQ человеком, разжёвывая каждое слово. Сам мужчина уже завалился на диван, желая собрать самого себя. — Попов, он ещё и с нами работать будет! Ты что, на собрания всех учителей вообще не ходишь? — Так меня даже в списках нет, я не разобрался, как директору телеграмму послать, — немного растерянно говорил Попов, замирая на секунду при натягивании носка. Он прекрасно понимал, что его неориентированность в технологиях давала благородную почву для забав друга, но ничего поделать не мог. Вообще у него с детства с электроникой не заладилось. То старую лампу сестры разобьёт, то пальцы в розетку сунет. Мужчина по линии недовольно цокнул, и Арсений был абсолютно уверен, что тот ещё и глаза закатил. — Ой всё, — напыщенно манерно сказал Матвиенко, и скинул трубку, оставив бедного Арсения без единого понимания ситуации. Видимо, в их лицее появился новый «школьный» психолог, но мужчина совсем не осознавал, почему друг так волнуется из-за этого. Первый день сентября тысяча девятьсот девяносто первого года встречал запахом уходящего лета и пением соловьев. Арсений, как добропорядочный гражданин советского союза, прослушал программку по радио, заливая параллельно в горло горький цикорий. Мужчина совсем не нервничал перед новым учебным годом, предвкушая приятное время препровождения с любимым восьмым «а». Арсений Сергеевич считал себя человеком сдержанным и спокойным, и единственное, что выводило его из себя, утренняя зарядка соседа сверху. Это поистине раздражало его до скрежета зубов, но будучи гражданином слишком воспитанным, замечаний не делал. Всё понимал, молодость, кровь кипит, чувство к прекрасному. Конечно, Попов не считал себя старым дедушкой, но разглядывая себя в зеркале всё чаще замечал седые волосы. Хотя, сегодня день был странным. Первой странностью Арсений отметил, что мама не позвонила в пять утра с расспросами сначала об учебном году, потом о количестве еды, а затем и про невестку. Попов совершенно точно считал свою мать самой необыкновенной женщиной на планете, хотя бы потому, что она отчаянно верила в инопланетян, и сооружала себе шапочки из фольги. Второй аномалией стала отметка на градуснике, которая переваливала за тридцать градусов тепла. Ну и последним фактором, выбивающимся из его нормальной жизни было то, что почтальонша Ирочка утром не принесла свежую газету. Но Попов в прошлую среду заметил, что вид у неё нездоровый. Бледна, худа, ещё и соплива. Он с гордостью вручил ей баночку вишневого варенья матери и наказал лечиться, а не изводить себя. — Здрасьте, Арсений Сергеич! — Вовочка с шестого этажа оказался с футбольным мячом в руках, но пиджаком застёгнутым на все пуговички, как раз в тот момент, что Попов делал последний поворот ключей. — Вова, здравствуй. Ну что, к первому сентября готов? — Арсений нежно улыбается и поправляет галстук у ребёнка, который свалился в бок. — А мама вас просила зайти в выходные, чаю выпить, — мальчик отчеканивал на коленке мяч, пока преподаватель задумчиво пялился в потолок, пытаясь понять, кто же его родительница? Когда мужчина вспомнил, он показательно хлопнул себя по лбу и хохотнул. Как он мог забыть. — Ах, Алёна Николаевна! Конечно, Вов, зайду, как смогу. Ну давай, беги, а то до линейки времени мало осталось! — Да куча ещё! — мальчонка сразу прошмыгнул вперёд, немного задевая Попова, и уже этажом ниже принялся кричать извинения, удаляясь дальше и дальше. Дверь Арсений открывает с нажимом, потому что защёлка снова сломалась, хотя он копался в ней несколько часов, трудясь на благо подъезда. Во дворе всё по-обычному, бабушки сидят на лавочке, какие-то детки уже носятся по улице в шесть тридцать утра. — Ой, ну жони’х, жони’х! — Антуанитта как всегда. — Утро доброе, дамы! — Арсений склоняется перед ними в галантном жесте, слегка придерживая пиджак и очки, чтобы не повредить идеальный образ. — Гражданин, вы куда на красный! А если фура? — Попов кричит летящей иномарке вслед, высовывая голову из окна. «Что за молодёжь! Совсем о себе не думают!» — обычно за такие мысли Арсений бил себя газеткой по ноге, но под рукой чего не было, так что мужчина просто оставил щелчок на лбу. Конечно, негоже такому состоятельному кавалеру такие старые высказывания! Вообще преподаватель взросления не боялся, просто хотел отсрочить этот момент для себя. Часы на запястье упорно твердили про опоздание, но пробки растворяться совсем не хотели. Но, на всё это Попов только напевал песню «о добре и свете», и пальчиками по рулю стукал в такт. Спокойствие, главное спокойствие. Радио в машине очередной раз заявляло о экономическом кризисе в стране, и о скором развале советского союза, во что Арсений отчаянно отказывался верить, игнорируя и слова близкого друга, и правительства, и бурчащего отца. «Родину забрать хотят. Ну как же так!» — мужчина тут вырос, впитывал себя мастерство и красоту русского языка, литературу. И советский народ ему нравится. Всё он любил на этом свете, всё уважал. К каждой букашке относился серьёзно и глубоко, пытаясь раскопать таинственный смысл человеческого существования. А во дворе лицея кристальная пустота. Только мужчина, разговаривающий сам с собой, угрюмо метёт свежие листья, сдвигая их к поребрику. Арсений удивлённо осматривается, бросает быстрый взгляд на часы. Восемь ноль три, тут уже должны звучать великие первые звонки, слышаться голоса ребят. — Утро доброе. А вы не подскажете, где все? — только сейчас Попов заметил, что мужчина с метёлкой одет в официальный костюм, и ростом был на вид в метра два! Работник высоко поднял брови и приоткрыл рот, выпрямляя спину, и оказался выше преподавателя русского языка и литературы в несколько сантиметров. — А как где? Дома ещё поди. Время то раннее, — немного грустно протянул парень, и спиной развернулся к ошеломлённому Арсению, который недоуменно разводил руками. Быстрым шагом Попов обошёл невежу, и снова встал напротив него. — Молодой человек, ну как же, время уже больше восьми! — зеленоглазый парень с орудием труда хлопнул веками, и растянул довольную улыбку до ушей, медленно кивая головой. Ещё пару секунд молчания, и Попов бы посчитал его дурачком, но мужчина быстро кидает на землю метлу, первую руку кладёт на сердце, а вторую на выглаженный пиджак на плече Арсения, за что преподаватель награждает его смущенным взглядом. — Ты- моя родственная душа! — Ой, а почему? Мы похожи в с вами чем-то? — Арсений пытается сдержать тихую улыбку, но всё равно не выходит, ведь глядя на такое двухметровое солнце хочется щуриться и подставлять лицо к лучам. — А время ещё семи нет. Знаешь, я так боялся на первый рабочий день опоздать, что утром вскочил, подумал, что будильник уже звонил. Собрался, выбежал. Прихожу, нет никого. В лицей захожу, там Павел Алексеевич с кем-то по телефону ругается. Дворник заболел, в первый день выйти не сможет. Он мне метлу в руки, и бог в помощь! — мужчина засмеялся так громко и заразительно, что Арсений сразу подхватил веселый настрой мученика, и начал беззвучно трястись от хохота, пока на его плече всё ещё красовалась мокрая ладонь парня. — Вот так дела… А у меня, видимо, часы съехали, — протянул Попов, немного отстраняясь от нового знакомого, чтобы тот не так сильно нарушал социальную дистанцию. — Ой, а может поможешь мне? Пожалуйста! Быстрее управимся, быстрее чай пить пойдём! — такого воодушевлённого лица, Попов, кажется, никогда прежде и не видел. — А я Антон, кстати.