Дерево без корней

Том в приюте — не в лондонском здании, а в эвакуации, на границе Шотландии — и по радио рассказывают про войну. Вдруг новостная сводка прерывается, слышны крики и выстрелы: радиостанцию захватили немцы. Том тянется сделать погромче, но радиоприёмник оказывается порталом и переносит его прямо в радиорубку, к ведущим. Он видит нацистов: во главе, почему-то, с лично Герингом и Гитлером —, которые берут в плен дикторов. Том выхватывает палочку. Смазанная сцена, полная вспышек зелёного пламени и чистой, эйфоричной ярости, и Том стоит над горой кровавых трупов нацистов. — Дикторы Би-Би-Си — единственные маглы, достойные жить! Если бы не они, я бы до сих пор разговаривал на кокни! — пафосно восклицает Том и разражается высоким зловещим смехом. Потом в голове мелькает «Откуда кровь? Авада Кедавра же не оставляет следов... Наверное, я сплю...» и тут же Том просыпается. *** В беспокойном сне Том, видимо, задел порез на щеке, и теперь он снова открылся: пара капель крови добежала по впалой щеке до уголка рта. Тому практически никогда не снились бредовые сны — даже непосредственно в бреду сны его были скорее зациклены, чем абсурдны — и с непривычки он пару минут пялился в потолок и почти всерьёз обдумывал, должен ли он и вправду быть благодарен дикторам Би-Би-Си за свой правильный аристократический акцент. Кэрол в номере не было. Том стряхнул с себя эхо странного сна и огляделся. На прикроватной тумбочке лежала записка: листок из куцего гостиничного блокнота, а на ней: «Понадоблюсь — прикоснись к точке палочкой» и густо накаляканный карандашом кружочек. Том почти улыбнулся, увидев Протеевы чары: он любил этот раздел магии. Конечно, Кэрол здесь использовала самые простые: однократного действия, работающие на ограниченном расстоянии, но и это в школьную программу не входило. Лицо ныло и это уже было тяжело не замечать. Том зашёл в ванную, умылся холодной водой. В ванной неуместным проблеском обветшалой роскоши было зеркало: старинное, в широкой резной раме со следами позолоты. Но мутное, с точками и целыми озерами черных провалов на амальгаме. Том вгляделся в своё сумрачное отражение: выглядел он плохо. Места ушибов отекли и покраснели. В глазах мелькнул лихорадочный страх: навалилось осознание того, что он правда, правда, правда едва-едва не умер. Усилием воли Том быстро вернул внешнее спокойствие, поглубже убрал палочку под одежду и сконцентрировался. Кончики пальцев рук стали ледяными. Он дотронулся до лица. Исцелить себя голыми руками Том, конечно, не мог, но теперь ушибы выглядели так, как будто к ним долго прикладывали холод. Порез перестал кровоточить. Беспалочковая магия ощущалась как попытка побежать в кошмарном сне: густой, сиропный воздух, концентрация, угрём ускользающая из пальцев. Будто бы бесконечные совершенно бесплодные попытки, а потом раз — и движение вдруг становится незаметным, точным, естественным, как полет для птицы. Хотелось расчесаться: непривычно беспокойный сон совершенно испортил причёску — и почистить зубы: кисловатый отголосок съеденной шоколадки во рту раздражал. Ещё жутко хотелось есть, желательно яблочный пирог с жирным, сладким, рассыпчатым песочным тестом. Том расчесался пальцами и прополоскал рот. Даже самая простая беспалочковая магия требовала многих часов тренировки, и, конечно, упражняться в чистке зубов Тому никогда в голову не приходило. Собственная телесность часто становилась для Тома источником глухого раздражения. Но сейчас голод, пульсирующий порез, лезущая в глаза прядь волос наполняли сердце восторгом: я жив, мое сердце бьётся, лёгкие дышат. *** — Так ты знаешь парселтанг? — спросил Том у Кэрол, едва она переступила порог. — Да не знаю я парселтанга... — рассеяно ответила Кэрол на английском. — Как тогда ты поняла вопрос? — Том заметил, что всё ещё говорит на змеином языке, только когда уже закончил фразу. — Ну а что ещё ты мог спросить? *** — Туристический парселтанг в сто слов — это ещё не знать язык. Откуда я знаю эти сто слов? Ты научил, твоя мама. Во-первых, у вас всегда были змеи. Я не знаю, где и как миссис Гонт находила калечных змей в Лондоне, но как-то это у неё получалось. Приходишь в гости к вам, и нужно же объясниться с вашими змеями хоть как-то. Хотя бы поздороваться, попрощаться. Во-вторых, из-за позднего получения магического образования, твоя мама была немножко зациклена на использовании магии, особенно некоторых приглянувшихся ей видов. В частности, ей очень нравилось управлять предметами с помощью голоса. Как без парселтанга, если у вас дома нельзя было открыть окно, не сказав ему: «Откройся»? Том задумался о том, как часто он сам пользовался подобной магией. Если бы всё его тело не болело и без этого, возможно, ему бы захотелось побиться головой об стену. Демонстрации владения змеиным языком в общей гостиной Слизерина предстали в ином свете. Любой, любой может просто механически повторить набор звуков, и вся его система безопасности рассыпается в труху. С губ сорвался вопрос, который казался Тому глупым и излишне эмоциональным, и он предпочёл бы забрать его обратно: — Так парселтанг можно выучить?! Кэрол ответила, как всегда, развёрнуто, чуть занудно, но неожиданно. — Не знаю. Можно выучить отдельные слова, но выучить язык целиком будет практически невозможно, пока кто-то не поймёт его грамматику. Если у парселтанга вообще есть грамматика. Никто этого не изучал. Если есть, то змееусты — это, видимо, как гоблины... От глупого и эмоционального вопроса «Что? Какие, к чёрту, гоблины?!» у Тома воздержаться получилось. Кэрол продолжила: — Ну, как дети гоблинов не учат гоблинский язык, а сразу рождаются знающими его. Поэтому у гоблинов нет языков и даже диалектов, у всех язык абсолютно одинаковый. Так и змееусты знают парселтанг прямо с рождения, как естественную часть себя. Грудной младенец-змееуст уже способен сообщить змее, когда хочет есть или спать. — Что?.. Я нигде не читал ни о чем подобном. — это прозвучало снисходительно, а не глупо и эмоционально, что годилось. — Ну, твоя мама, например, приставляла к тебе ужа — не помню, как его звали — в качестве няни, когда ты маленький спал. Если ты просыпался, змея приползала к ней и говорила что-то вроде «Том проснулся и ему жарко». Твоей маме было тяжело научиться тебя понимать по крику. Да и ты плакал редко... У Тома перед глазами встала иллюстрация из захватанной приютской книжки, «Мифов и легенд древней Греции»: абсурдно толстый, как маленький Иисус на картинах эпохи барокко, младенец Геракл, душит змею в колыбели. Подпись под воображаемым рисунком гласила: «Новорождённый змееуст удушает змею за то, что та не смогла сменить ему пелёнку». А Кэрол продолжала: — Вот, гоблины рождаются, зная язык. Как только какой-то гоблин выдумывает новое слово, все гоблины тут же начинают его знать. Но при этом у гобледука есть грамматика и всё такое. Его можно выучить, как любой другой язык. Думаю, то же самое с парселтангом, только на него ещё не нашёлся свой лингвист... *** Они пообедали (или уже поужинали?) в пабе. И пирог со сладким, жирным и рассыпчатым песочным тестом там правда был. Правда, не яблочный. Вишнёвый. *** — Том, как тебе кажется, тут стены достаточно толстые, чтобы трансгрессировать прямо отсюда? Том на секунду задумался, окинув взглядом номер, а затем покачал головой. — Я бы не стал. Наверняка услышат в пабе. Хлопок трансгрессии был громким, и трансгрессирующий маг никак не мог его заглушить. Раз трансгрессировать из номера было нельзя, нужно было искать какой-то перелесок за деревней, где маглы не услышат. Лицо Кэрол стало ужасно несчастным и усталым. Она явно пыталась это скрыть, но у неё совсем не получалось. — Я тогда вернуть с твоими лекарствами через час с небольшим где-то. Ты напиши, что именно тебе нужно и в какой дозировке, — она протянула ему те гостиничные блокнотик и карандаш. Нет, всё-таки немного получалось. Если Кэрол, во-первых, не предлагает варианты сама, а, во-вторых, просит записать, то есть, думает, что не запомнит, ей ещё хуже, чем кажется на вид. Том быстро написал список мазей и зелий. На долю секунды ему стало её жалко, и захотелось сказать, что лекарства могут подождать до утра, и пусть Кэрол сперва отдохнёт, но это скоро прошло. Вместо этого он едва уловимо вздохнул и дописал ещё одну строчку. — А это выпей ты. Не то с ног валишься. Кэрол ничего не сказала, только улыбнулась: скорее покорно, чем благодарно. И в этот раз Том не почувствовал от её покорности никакого удовлетворения.