Зеркало

      Анжелка жарила рыбу, наслаждаясь тишиной и свободой.       Нет, мойву она не любила, а вот заболевшая и температурившая Оксана захотела вдруг.       — Странная ты, — ворчала Анжелка, обращаясь к не слышавшей еë подруге, — люди в таком состоянии хотят бульончик, кашку там, а этой рыбу подай! А завтра что, жареных огурцов попросишь?       При воспоминании об огурцах перед глазами встала недавно пережитая в общаге сцена и думать о зелëном овоще перехотелось, собственно как и употреблять его в любых видах.       От невесëлых мыслей отвлëк протяжный требовательный мявк, раздавшийся у ног — это хозяйкин котяра решил стребовать свою долю.       — А морда у тебя не треснет? — поинтересовалась у чëрного, как смоль, разноглазого сибирца. Призывно обвивая еë ногу хвостом, он всем своим видом говорил, что его морда выдержит и не такое.       Девушка улыбнулась и кинула котею одну из отрезанных голов. Тот схватил добычу и, утробно зарычав, скрылся за дверью.       Оксана невзлюбила кошака с первого взгляда, а Анжелке он казался милым.       Хозяйка, сморщенная, как старый сморчок и такая же противная на вид бабуленция с бескровными губами сказала, что у него нет клички, и зовëтся он просто — Кот. Девушка решила это исправить и при каждом удобном случае называла его Бегемотом, надеясь, что тот скоро привыкнет.       — Представляешь, Оксана, мы с тобой прямо как в квартире Стëпы Лиходеева оказались, а тут ещё и кот — ну точно с булгаковских страниц сбежал.       Оксана восторгов Анжелки не разделяла.       —Склеп. — пробормотала она, в тусклом, потустороннем свете замусленной лампочки (видавшей ещë Ильича), разглядывая прихожую, куда робко вошла вслед за подругой в тот памятный день их первого визита.       В нос ударил запах кошатины, затхлости и вековой пыли. Из-за двери показалась тощая фигура в старом вельветовом штопаном халате. Сальные волосы собраны на затылке в неаккуратный пучок, один глаз закрывал большой кусок грязной ваты, который от падения удерживала полоска пластыря, приклеенная прямо через седую бровь. Второй глаз — янтарный, на удивление живой и проницательный, беззастенчиво рассматривал девчонок. Скрюченными шишковатыми пальцами бабка постоянно перебирала пуговицы халата, как будто боялась, что он расстегнëтся и еë отвисшие, как уши спаниеля, груди предстанут на всеобщее обозрение. Из прорех в тапках торчали длинные ногти, придавая ноге сходство с лапой доисторического динозавра.       — Мы по объявлению, — Анжелка старалась быть спокойной, но от волнения на последнем слове пустила петуха. .       Бабка продолжала невозмутимо перебирать пуговицы.       — Вы квартиру сдаëте? — голос Анжелки всë так же дрожал.       — Нам сегодня дали это, — вмешалась Оксана, протягивая бумажку, полученную от вахтëрши.       Старуха, мельком глянув на писульку, пошла вглубь квартиры, жестом приглашая следовать за ней.       Тёмный коридор упирался в давно не крашенную дверь.       В унылом свете солнечного дня, проникавшем через нечистое, загаженное мухами окно, девчонки разглядели две кровати, небольшой стол, несколько полок и маленький шкаф, а над ним, в совершенно неположенном месте, небольшое овальное зеркало.       — Да ну на... — прошептала Оксана Анжелке на ухо, — давай ещё подождëм, может чего получше подвернëтся?       Анжелка уже почти поддалась, прикидывая, сколько времени и сил придëтся потратить на то, чтобы привести эту бомжарню в жилой вид, но тут бабка озвучила цену.       Это был шах и мат. Даже Оксана, пусть и нехотя, но согласилась.       С тех пор прошло две недели.       Баба Аня, так представилась хозяйка, показывалась редко. Взяв предоплату за месяц, коротко пояснила, что распоряжаться кухней можно на своë усмотрение, но воду, электричество и газ — экономить; что запасной ключ им придëтся сделать самостоятельно, потому как у неё один, а отдавать его в руки несознательной молодёжи — всё равно, что выкинуть; хахалей не водить и после десяти вечера не шуметь.       Особое распоряжение касалось комнаты, находившейся рядом с той, в которой поселились они — никогда, ни при каких обстоятельствах туда не входить.       Всë это было легко выполнимо и никаких возражений с их стороны не встретило.       Комнату выдраили, повесили простенькие шторки, навели какой-никакой уют, радовались переменам и надеялись на светлое будущее.       Оксане только не нравилось, что Бегемот, считавший себя полноправным хозяином любого уголка квартиры, умудрялся просачиваться непонятным образом в самое неподходящее время. По утрам, когда девчонки, сбросив ночнушки надевали бельë, вдруг обнаруживалось, что он пристально наблюдает за ними со шкафа. Анжелка была готова поклясться, что в кошачьем взгляде читался плотоядный интерес (она частенько замечала подобные взгляды со стороны парней, смотревших на Оксану).       Оксана сначала старалась не обращать внимания, потом стала психовать и даже побаиваться вездесущего котяру.       — Чтоб у тебя повылазило, озабоченный усатый мудак, — стиснув зубы, пожелала коту, в очередной раз появившемуся из-под ванной, когда она, отложив полотенце и осмотрев своë отражение в овальном зеркале, собиралась одеваться.       Особенно раздражало, что мурлыкать и спать в ногах он приходил всегда к Анжелке, а подглядывать в ванну — к ней. Нет, причину она понимала, внешностью природа не обделила, а вот подружку даже жалко было. Что ни говори, Анжелка — добрая и смешная, но плоская и страшная (вот и парня до сих пор нет). Только в голове не укладывалось, как кот мог быть специалистом в этом вопросе?       Шорохи, вздохи и всхлипывания, доносившиеся из запертой комнаты, поначалу напрягали. Девчонки даже пытались подслушать, приложив к стене чашку, но прояснить ситуацию это не помогло и эти звуки были истолкованы сквозняками, рассохшимися полами и разыгравшимся воображением.       Человек привыкает ко всему. Вот и они привыкли к странным звукам, к внезапным приходам и уходам Бегемота, к тëмному коридору и к вечно закрытой запретной комнате.       Хозяйку не видели совсем — за еë дверью изредка слышались звуки, похожие на шум проезжающих машин (может, телевизор? Ну откуда машины на восьмом этаже?!), да и на кухне следов пребывания не наблюдалось.       — Слышь, Анжелка, — гнусавым от простуды голосом шептала на ухо подруге Оксана, пока преподша по психологии рассказывала о внутреннем конфликте Бетховена, — может, наша бабка уже того, медным тазом накрылась и мы ночуем в одной квартире с трупом? Может, полицию вызовем?       — Не будь дурой, — шептала в ответ Анжелка, — если бы она отбросила когти, уже бы вонь стояла на весь дом, да и Бегемот из еë комнаты как-то выходит.       — С чего ты взяла, что он там вообще бывает?       — Слышала. Я рано в туалет встаю — каждое утро часа в четыре. Он там мяукает, да интересно так, как будто говорит на своëм, кошачьем.       — Ага, а бабка ему так же отвечает, — хихикнула Оксана, — ладно, он с ней говорит, но что она ест всë это время? Не мышей же он ей таскает.       — Ты еë видела — смерть и то, наверное, краше. Ей что, много еды надо? Может у неë в комнате какие-то запасы есть. Ты что не знаешь советских бабок? Там под кроватью наверняка целый клондайк кильки в томате.       — Хорошо, пусть килька, но не ест же она еë вместе с банкой, а мусора тоже не видно!       — Оксана, — начала заводиться Анжелка, — банки она может и в окно выбрасывать, да и вообще, мы там не безвылазно сидим, может, она выходит, когда нас нет, а потом всë тщательно за собой убирает.       — Ой, не нравится мне всë это. Не спокойно на душе.       — А цена нравится? — зашипела Анжелка, — А жить без этих прошмандовок нравится? Отдельная кухня, ванна, туалет нравится? Если бы не я, так до сих пор бы по вечерам мыкались по общаге до поздней ночи, пока...       Договорить не дала преподша, которой надоел аккомпанемент Анжелкиного голоса и она, постучав ручкой по столу, прервала их, переставшую быть мирной, беседу.       После пары Анжелка вылетела из аудитории первой и спряталась в укромном уголке за вахтëрской будкой.       Ей было стыдно и неловко. Неловко, что слова Оксаны разозлили и она нагрубила, а стыдно... стыдно от того, что об этом совершенно не жалела.       «Я, кстати, спасибо так и не услышала! Конечно, хорошо, когда кто-то решил проблему, а ты присоседилась. Нет, чтобы радоваться — вечно скулит и выдумывает хрен пойми что. Ладно, вечером помиримся, а пока пусть подумает о своëм поведении».       Анжелка уже собиралась пойти перекусить, но, как вкопанная, застыла на месте, выронив пакет с нотами для специальности, — через большую стеклянную дверь на улицу выходила Оксана, а... Он, подхватив еë под локоток и обаятельно улыбаясь, что-то говорил и придерживал тяжелые прозрачные створки, пропуская даму вперëд. Оксана с готовностью приняла ухаживания.        О своей поруганной любви Анжелка не рассказала никому — предпочла страдать в одиночестве. Каждый день встречала Его в фойе и старалась игнорировать, но однажды... он улыбнулся. Ей. Именно ей, ошибки быть не могло, она стояла одна и... почувствовала себя на седьмом небе... и нашла кучу оправданий его поступку... и уже почти простила... почти...       «Вот, значит, как,» — из прокушенной губы проступила капелька крови, — «Мало того, что ты меня не ценишь, подруга, так ещё и в личную жизнь вмешиваешься?!»       С твëрдым намерением разорвать дружеские отношения с Оксаной сегодня же вечером, Анжелка, смывшись с оставшихся пар, уехала на квартиру, которую теперь считала домом.       На пороге встретил Бегемот— радостно мяукал и тëрся об ноги. Девушка прижала его к себе со словами:       — Ты — мой единственный друг! Вот как всë обернулось... И что теперь делать?       Кот, будто понял еë вопрос, вывернулся, ловко приземлился на все четыре и пошëл вперëд по коридору, постоянно оглядываясь и помуркивая, явно приглашал идти за ним.       Анжелка и пошла.       Остановился Бегемот перед запертой дверью и, выгнув спину, почесал когти о косяк.       — И что ты предлагаешь? Тоже коготки почесать? — спросила у кота девушка и, наклоняясь, чтобы вновь подхватить его на руки, машинально опëрлась на дверную ручку.       Дверь с противным тусклым скрипом отворилась, отчего Анжелка едва не растянулась во весь рост на пыльном полу.       Бегемот деловито прошëл в сумрачную комнату и остановился перед когда-то белой простынью, свисающей, словно саван, с чего-то большого и дугообразного.       Девушка поднялась и прислушалась — в рассохшихся оконных рамах жалобно поскуливал ветер, со стороны бабкиной комнаты ни звука, а кошак уселся, развернувшись мордой к Анжелке, и теребил хвостом простынь.