Зеркало

      Мелкие обрывки фотографии скрипача, словно труха от раздавленных пальцами мëртвых осенних листьев, неуклонно падали в пропасть, глубиной в восемь этажей.       Вслед им полетели изорванные мгновения походов по музеям, катание на каруселях в городском парке, выступление на капустнике, когда Оксана, испугавшись огромного, наполовину заполненного зрителями зала, напрочь забыла текст и пошла на сцену с видом агнца на заклание. Анжелка, заметив еë состояние, сделала морду цапкой, вышла следом и поставила на пюпитр рояля ноты. Из третьего ряда раздался осуждающий свист, на что она резко развернулась и, недобро прищурясь, показала худосочному, «шилом побритому» баянисту с третьего курса, внушительный кулак. Тот почёл за лучшее не нарываться, ведь собственный рост и разворот плеч, по сравнению с Анжелкиными, оставляли желать лучшего, а проверять на себе всю силу её таланта откровенно бздонул.       Оксана отыграла без проблем, а после концерта отблагодарила подругу пиром с любимым тортом и ароматным капучино.       «Всë. Кончено», — думала Анжелка, поглаживая наэлектризованную, покалывающую и искрящую чëрную шерсть Бегемота, хладнокровно провожая в последний путь ошмëтки прошлой жизни.       Она перестала чувствовать себя надтреснутой чашкой, из которой сочилась горькая обида и унижение.       А всë благодаря ему…       Оно возвышалось посреди комнаты метра на два и было блëклым, как замутнëнный катарактой глаз, пронизанный сетью чёрных, хаотично изломанных сосудов.       Себя Анжелка увидела словно сквозь едва уловимый туман:       «Прямо как винтажное фото», — подумала, шагнув навстречу своему растрескавшемуся отражению.       Осматривая старую, словно присыпанную пеплом поверхность зеркала, заключённого в витую овальную раму, заметила особенно тёмный, величиной с ладонь участок, похожий на гематому. Словно тысячи мелких сосудиков лопнули, заполняя пространство вокруг себя застоявшейся кровью.       Анжелка прикоснулась к пятну кончиками пальцев и почувствовала, как кожу проткнули невидимые игольчатые зубки. Ахнув, отдëрнула руку и, поправив очки, разглядела мелкие и острые, словно расплющенные от удара, колючие осколки.       — Твою ж мать, — на кончиках пальцев быстро наливались крупные алые капли, — ты ещё и кусаешься? Придëтся прогулять ещё один урок спецухи, я, конечно люблю музыку, но не до мазохизма.       Анжелка, растирая кровь, раздражëнно уставилась на своё отражение и… Разревелась.       — Почему, ну почему… — горько всхлипывала, скрючившимися на манер когтей пальцами ощупывая заплаканное некрасивое лицо и плоскую грудь, — Как же я ненавижу тебя… Ненавижу! Тебя!!! — крикнула и глухо простонала, до боли закусив кулак.       В замке входной двери повернулся ключ.       Анжелка хотела было выскочить из комнаты, спрятаться под одеяло и прикинуться спящей, только бы Оксана не увидела еë слëз, не поняла…не порадовалась... Но вместо этого, не совсем отдавая себе отчëт, плотно закрыла дверь, оставшись наедине с зеркалом.       Бегемот в очередной раз куда-то делся, а ей показалось, что поверхностью старого стекла прошла редкая, отливающая перламутром рябь…       — Ну вот, ещё и галюнов для полного счастья не хватало, — Анжелка утëрла слëзы и продолжила всматриваться в паутинчатую гладь.       Сначала кроме собственной угловатой фигуры и выцветших, местами облезших обоев за спиной, ничего не было видно, а потом… В отражении под ногами возникло тëмно-фитолетовое свечение, которое, словно спрут, опутывало чернильной аурой.       Чем выше клубилась тьма, тем заметнее менялось лицо той, отзеркаленной Анжелки.       Изогнутые брови… Глаза с прищуром… Слегка опущенные уголки губ… Чужое и отстранённое, бездушное лицо.       Настоящая Анжелка вздрогнула — никогда… Никогда не подозревала, что может смотреть так… холодно и презрительно!       Та, другая, взирала на эту свысока, считая еë своей, не заслуживающей внимания, бракованной копией.       — Точно, глюки, — успела подумать, прежде чем тëмное пятно полностью поглотило отражение, и на его месте появилась… Оксана?!       Девушка затравленно обернулась, лихорадочно придумывая правдоподобную отмазку, но позади никого не было, а из коридора донеслись звуки шагов и Оксанино простуженное покашливание.       Облегчëнно вздохнув, медленно повернулась обратно.       Зеркальная Оксана никуда не делась.       Серые глаза, словно ледяные копья, пронзали снисходительным презрением. Чувственные, слегка приоткрытые губы кривила вызывающая ухмылка, а руки сладострастно оглаживали обтянутые шикарным, кровавого цвета кружевным бельём, округлые бёдра, тонкую талию, упругую грудь…        Беспощадная, не терпящая возражений и не знающая угрызений совести. Хищница. Цирцея. Дьявол во плоти.       Анжелка явственно услышала грудной саркастический смех подруги, когда позади той возникла неясная фигура и сильные мужские руки нетерпеливо сорвали с девичьего тела бельë.       Через мгновение незнакомец прильнул к Оксане вплотную и стало видно его лицо...       Точëные резкие скулы и волнующая лëгкая небритость...       Где-то за окном гротескно пропела скрипка.       Это было слишком...       Анжелка не стала ждать окончания представления и пулей вылетела из комнаты, едва не сбив с ног настоящую, сопливую и хмурую Оксану. В руках которой парила чашка с травяным отваром.       — Ты чего, — удивилась подруга, оглядывая Анжелку с головы до ног, — ты что в этой комнате делала? Смотри, сейчас бабка выскочит и узнаем, почём в Одессе рубероид!       Анжелка, вдруг позабыв о намерении больше с Оксаной не разговаривать, соврала:       — Бегемот… Мне показалось, что он там…не может выйти…       — Да и хер бы по нём! — они вошли в свою комнату и Оксана, глядя как Анжелка, бросившись в постель, закутывается в одеяло, добавила, — ты плохо выглядишь. Слушай, может съедем отсюда? А? Не нравится мне здесь. Не знаю...такое чувство, будто кто-то постоянно наблюдает за нами и настораживает, что хозяйки не видно.       Анжелка тяжело вздохнула, но не удостоила ответом, лишь глубже зарывшись в подушку.       Словно в противовес сказанному к ним постучали.       — Д-да… — растерялась Оксана.       Дверь отворилась и девушка громко всхлипнула.       — Девочки, — раздался скрипучий голос бабы Ани, — может, кто-то из вас умеет делать уколы?       Анжелка обернулась и парализованно застыла — во мраке дверного проëма отчëтливо виднелась фигура хозяйки. Вокруг неë, как и там, в зеркале, клубился мрак, только теперь его прорезали ещё и багровые нити, словно пиявки присосавшиеся к абсолютно обнажëнному телу бабки.       Еë фигура, как в калейдоскопе, постоянно менялась.       То явственно обозначались по-старчески капризное, с признаками деменции лицо, отвисшие груди и сморщенный, опавший на лобок живот, а крючковатые пальцы мяли какой-то шуршащий целлофановый пакет. То вдруг являлась молодая, потрясающе красивая девушка с вьющимися до пят белокурыми волосами. Переливающиеся пряди словно жили своей жизнью и непрестанно змеились по длинным стройным ногам и гибкому стану. На губах играла блудливая улыбка. В руках она сжимала пульсирующее бордовой кровью живое сердце.       Неизменными у обеих оставались лишь глаза — живые и проницательные, равнодушные и жестокие.       Разного цвета.       Анжелке в голову пришла дурнейшая мысль, что всë это смахивает на дискотеку: стробоскоп есть, не хватает только музыки.       Она заворожëнно наблюдала за быстро сменяющими друг друга образами и прозевала миг, когда бабка оказалась в комнате. Мерцание картинок остановилось на отвратительной старухе.       Баба Аня стояла во всей "красе" рядом с кроватью, протягивала ей шуршащий пакет с ампулами и шприцами, и капризно шамкала:       — Давай же, детка, это будешь ты, — на этих словах хозяйка наклонилась, прикоснулась к руке Анжелки холодными и сырыми, как кладбищенская земля пальцами, и заглянула девушке в глаза.       Пластыря не было. Белок одного глаза был знакомо исчерчен тоненькими нитями гематомы.       Анжелка хотела заорать во всë горло и попыталась рвануть с кровати, оттолкнуть от себя ужасный призрак, но тело перестало слушаться. Всë что ей удалось, это тихо взвизгнуть и заторможенно махнуть рукой.       — Ты что, совсем ëбнулась? — озабоченным голосом Оксаны поинтересовалась баба Аня и отвесила Анжелке звонкую оплеуху.       Морок исчез. На его месте стояла настоящая Оксана, с чашкой горячего чая в руках и выражением крайнего недовольства на лице.       — Совсем сбрендила, чуть без глаза меня не оставила, — проворчала девушка, уселась на свою кровать и отпила чай.       Только сейчас до Анжелки дошло, что на улице темно, а в комнате горит ночник.       — Сколько времени? — голос от пережитого всë ещё не слушался и был сиплым.       — Ночь на дворе. Ты изволила заснуть ещё днëм. Не знаю, что ты там увидала, — Оксана кивнула в сторону комнаты с зеркалом, — но ты крутилась, как уж на сковороде, а под конец и вовсе стала мычать и вскрикивать, будто тебя ударники насилуют.       — Почему именно ударники?       — Тупой вопрос. Хорошо, портовые грузчики тебя больше устраивают?       — Может и больше, — Анжелку словно током прошило: «Значит, я тупая, да? Ещё скажи — страшная! Издеваешься, подруга? Ну ничего. И на моей улице перевернëтся фура с пряниками».       Продолжать разговор не стала. Продемонстрировала своё «фу» повернувшись спиной.       Весь следующий день избегала Оксану, насколько это было возможно.       Последние две пары решила прогулять. Вернулась рано. Бегемот не встретил, как обычно.       — Кис, кис, — позвала кота, припоминая, что и ночью спать в ногах не пришëл. — эй, муркотей, ты где?       Муркотей нашëлся на кухне. С видом всея владыки усатый говнюк восседал на столе и занимался сверхважным кошачьим делом — вылизывал яйца. В ответ на возмущëнный возглас посмотрел так, словно рублëм одарил и недовольно перепрыгнул на подоконник. Попытку погладить пресëк предупредительным рыком и оскалился.       — Эй! Ты чего?! — столь резкая перемена в поведении удивила и обескуражила. — Тебя-то чем обидела?       Бегемот, словно понял вопрос, коротко мявкнул и поцокал когтями в направлении зала.       — Ты с ума сошëл? Я то кино досматривать не хочу! — заявила коту, усевшемуся перед запретной дверью.       Кошак, игнорируя всяческие возражения, упорно смотрел на дверь, изредка нервно подëргивая кончиком пушистого хвоста.       — Ты что, не понимаешь? Я не хочу... Больно...       Кот вздохнул, всем своим видом показывая, дескать, ну что с дуры возьмëшь, и толкнул лапой дверь.       Анжелка попятилась, качая головой. Бегемот обернулся и она попала во власть немигающего взгляда.       Его глаза — живой и проницательный янтарный, и глубокий, затягивающий зелëный, с неоновой прослойкой вокруг зрачка, смотрели серьёзно и пронзительно.       — Хорошо, только потому, что ты просишь, — уступила девушка и вошла в комнату.       Анжелка сдула с ладони остатки Оксаниного лица — последний фрагмент уничтоженных фоток, поцеловала мурлычущего Бегемота между ушей и с недоброй улыбкой сказала:       — The Show Must Go On!