Зеркало

      Анжелка заботливо протирала старинную раму тонким носовым платком, сосредоточенно всматриваясь в удивительные узоры. Витая оправа от её прикосновений трепетала и пульсировала, словно живые и влажные, лишëнные кожи мышцы, пронизанные венами и артериями.       Обратная сторона опиралась на несколько конечностей цвета засохшей крови, состоящих из мелких позвонков, похожих на застывшие куски вырванного из тела хребта.       Узри она такое ещё совсем недавно — испугалась бы до усрачки и бежала, высунув язык, не только из комнаты — из квартиры, забыв про вещи и прихватив в охапку Оксану.       Но не сейчас. Сейчас еë волновало одно — оно должно быть идеально гладким, чистым и…здоровым.       Анжелка кончиками пальцев ощущала мерное движение, будто невидимое глазу сердце толкало кровь, питающую ткани этого странного организма. В данный момент оно было спокойным. Ему нравилась забота и компания. Она смотрела в зеркало. Зеркало смотрело в ответ зелёно-голубым взглядом изрядно похорошевшей бабы Ани.       Бегемот удовлетворëнно жмурился, сидя у ног хозяйки в отражении. Его нельзя было увидеть с обеих сторон. Он был или там или здесь. Сначала эта его особенность тревожила и пугала, но и к ней привыкла.       «Ух, дьяволи́на!» — умилилась Анжелка, когда то, что было котом с этой стороны, широко зевнуло, обнажив алую пасть с частоколом белоснежных зубов и свëрнутый забавной трубочкой раздвоенный язык, — «Если бы не ты, страшно представить, до чего бы я дошла», — видение заплаканных маминых глаз, кучи таблеток, петли и лезвия на микромиг кольнуло и улетучилось. Навсегда.       Той Анжелки больше не было. Умерла не умирая. Вот так.       Она с облегчением вздохнула, бережно подышала на стекло, и, со всей возможной аккуратностью, протëрла несуществующее пятно на почти гладкой, почти ясной, лишь кое-где испещрëнной чëрными штрихами поверхности, вспоминая первые дни свободы. * * * * *       Намылившись, для начала, на дискотеку, обнаружила, что в гардеробе не оказалось подходящего платья. В основном какие-то брюки и футболки, свободные пайты и свитера, пусть и обтягивающие, но закрывающие грудь по самую шею. Удобно, но непрезентабельно. Быть серой мышью больше не собиралась и прибарахлилась в ближайшем секонде. Носить вещи с чужого плеча ещё не доводилось, но это не волновало. Пусть после первой стирки запах нафталина, стирального порошка и приторно-сладковатый — духов, не ушёл, зато платье сидело отлично, а с прежней его хозяйкой детей не крестить.       Опасливо ощупав высокий каблук запрятанных глубоко в шкафу "выходных" сапог, вспомнила о корове на льду и надела повседневные, на низком ходу.       Наплясавшись до отвала и потёкшей с ресниц туши, поняла, что с телом освоилась — мышцы ныли и требовали пощады, но скованность и дискомфорт отступили.       Вечер принëс свои плоды — на заднице красовалась пара синяков от ухаживаний обдолбленного диджея, какой-то идиот, пригласивший на медленный танец, оставил засос на шее, а плюгавый охранник, соединив пальцы правой руки в кольцо, изобразил недвусмысленный жест с воображаемым членом, явно намекая, что он не против попарить свой кочан у неё во рту, но это всё было не то. Слишком дёшево и вульгарно. В конце-концов и тело и себя самоё не на помойке нашла.       Нужно идти в места поприличнее и покультурнее… Вот только денег на них не было… Ну и что?       — Для начала закажу чашку кофе, а там, как масть пойдёт. — сообщила провожавшему Бегемоту, который совершенно не возражал её желанию стать «динамо-машиной»       И масть пошла. Каждый вечер наполнился волнующими и возбуждающими событиями. Было до изнеможения упоительно чувствовать не себе заинтересованные, приглашающие и откровенно похотливые взгляды. Пользоваться вниманием, слушать комплименты и принимать ухаживания, а потом, уходя попудрить носик, незаметно исчезать в тумане, оставляя кавалеров тешиться надеждой на нескучный вечер.              Через несколько дней ей открылась простая истина — можно было попробовать ВСЁ без каких-либо серьёзных последствий для собственного организма.       Анжелка, то ли к стыду, то ли к счастью, всё ещё была девственницей. Берегла себя для того самого, единственного. Правда, непристойных предложений не поступало. В школе на неё смотрели с ухмылками, а в училище иначе как «подруга Оксаны» или бой-баба, мужская половина студентов не называла. Но всë равно упрямо считала, что только по любви, раньше — ни-ни.       Нельзя сказать, что не хотелось, как раз наоборот. Однажды, во время затяжного чаепития у соседей по общаге, кто-то предложил сыграть в карты. Резаться в «Дурня» она любила и часто выигрывала, отшучиваясь, что «дуракам» везёт в любви. Однако, получив свои шесть карт, застыла с отвисшей челюстью, оказавшись лицом к… нет, на лице карт были совсем не лица.       Разглядывая в анфас и в профиль всё это призывно вздыбленное разнообразие, даже не расслышала обращённый к ней вопрос о праве первого хода.       — Какая там шестёрка, говорите? Козырная? Блядь, а где тут масти?!       Наплевав на скабрезные смешки соседок, схватила оставшуюся колоду и внимательно рассматривала.       Ручки дрожали, глазки блестели, трусы стали тесноваты и мокроваты.       — Фу, что за гадость вы мне подсунули, — пробубнила, с сожалением возвращая карты на место, — я ими играть не буду.       — Ой, подумаешь, привереда, — протянула одна из девчонок, — ты бы получше разглядела, а то с твоими убеждениями про свадьбу и любовь так и помрëшь неопытной девственницей, ни разу хер в руках не державшей.       Анжелка тогда обиделась, но своего мнения не изменила.       И теперь такая уникальная возможность!       Тому полковнику позволила склеить себя ещё на улице. Вообще, шла в училище, в надежде позаниматься и нарваться на скрипача. Но… не судьба. До плейбоя она ещё доберëтся, а довольно презентабельный, хоть уже и заметно истаскавшийся военный, на сегодня показался лучшим вариантом.       Было смешно наблюдать, как отмеченный погонами обмылок забивает ей баки про первую категорию и красоту, а сам только и думает, как бы занырнуть поглубже.       А с алкоголем неувязочка вышла. Раньше Анжелка пила только светлое пиво и пару раз шампанское, поэтому узнав, что перед ней сок с добавлением водки, отнеслась к напитку легкомысленно. А зря. Накачалась быстро (полковник этому заметно поспособствовал), а потому не особо кочевряжилась, когда он, уверенно подхватив под руку, потащил во двор. Освежиться.       Она и освежилась. Ненадолго придя в себя, вспомнила однажды прочитанный эротический рассказ, и, совершенно механически сделала то, о чём там говорилось —запустила руки в глубь штанов и… впервые в жизни обхватила руками твёрдый и тёплый… Дух захватило: "Вот это да! Я! Держу! В руках!.."       Для первого раза это было не очень-то романтично, да ещё и по пьяни, зато… и волки сыты и овцы целы. Даже голова от выпитого не болела, про остальное и говорить не приходится— ни боли, ни крови. Только хмельное чувство власти и вседозволенности, превосходства и мести. Сладкой, безответной и безнаказанной.       Единственное, что омрачило приключение, было чужое, случайно и непрошено ворвавшееся в мозг воспоминание...        Гладкие дорожки, обрамлённые душистым жасмином и кудрявыми каштанами, лазурное, с золотым отливом небо и... угрожающий шёпот:       — Только рыпнись, — грубая и широкая, прокуренная ладонь накрыла рот и нос, а в бок упёрлось что-то острое и холодное. Хотелось кричать, звать на помощь маму, но... сзади был только он, тяжело и надсадно дышащий мужчина, посчитавший, что красивая девушка в коротком сарафане, должна непременно принадлежать ему, — ты же сама хочешь. Провоцируешь.       "Господи! Я ничего такого не хотела! ЗА ЧТО?!" — ни вздохнуть, ни крикнуть не получилось.       Не успела и моргнуть, как за ними сомкнулись кудрявые кусты. В глазах темнело. Воздуха не хватало.       На попытку вырваться услышала:       — Тише. Будешь вести себя правильно — не причиню вреда, поняла? — сбивчиво шептал в ухо, а короткое лезвие надрезало кожу, — Поняла?! — шёпот перешёл в тихий угрожающий рык.       Слабо кивнула. Ей позволили вдохнуть.       — Не надо... пожалуйста...       — Ты хочешь явиться пред мамочкины очи в колумбийском галстуке?       Что такое этот галстук не имела понятия, но интуитивно догадалась, что взывать к жалости бесполезно, а сопротивление чревато...:       — Хорошо! Говори, что делать... я...хорошо...только... не убивай.       — Ну вот, умная девочка. Не вздумай поворачиваться, моё лицо — последнее, что в этой жизни увидят твои глазки. А теперь — за дело.        Он горячо шептал — она исполняла. Из глаз градом, не останавливаясь катились слёзы и посещала мысль, что, может, лучше, чтобы убил?       Это длилось так долго, что казалось — вечно.       Редкие прохожие, обратив внимание на возню в кустах, воротили носы от происходящего в двух шагах.       Один крикнул: "Что вы там — ебётесь?!", — и с ироничной ухмылкой пошёл дальше, по своим делам...       Когда он, наконец, кончил, хотелось умереть, утопиться, сброситься со скалы или просто лечь и перестать дышать.       Анжелка с ужасом вынырнула... Господи... так вот почему Оксана так не любит открытые наряды, почему...       От дальнейших раздумий отвлёк Бегемот. Громко урча, он тёрся о скулы и звал, звал за собой. Она повиновалась его зову — прошла в комнату и прижалась лбом к холодному отражению. Там, внутри, снова клубилась чернь, а из неё высовывались тонкие нити-пиявки, виденные давеча в кошмаре. Только сегодня они, преодолев стеклянную преграду, тянулись к ней, к Анжелке. Почему-то её это нисколько не испугало. Наоборот — с готовностью открылась навстречу и несколько минут стояла неподвижно, ощущая, как из тела уходит усталость, а из души чужая боль.       Никаких больше расстройств и сопереживаний! Так хорошо, ведь стало абсолютно однохуйственно, что думает и чувствует Оксана, равнодушие скрипача не обжигало душу кислотой, а ощущение власти, полного контроля над своими, и не только, эмоциями погружало в нирвану.       Девушка одобрительно кивнула отражению — во взгляде появилась некая демоничность и чертовщинка, этакая ведьмовская ебанца. Всерьëз ощущала себя Маргаритой и совершенно точно была готова сесть голой жопой на метлу. Единственное, что по прежнему доставало — собственное громоздкое и неуклюжее тело.       Всю неделю пыталась ходить павой, расправив плечи и высоко неся голову на длинной (ну, как бы да) шее. Решила не щадить новые, на небольшом, но неудобном для неë каблуке, туфли. Мама подарила их на день рождения со словами: «Хватит горбиться! Носишь своё лицо, совершенно не заботясь об осанке. Учись ходить красиво! Каблук не позволит сутулиться, да и походка будет женственная, а то ходишь, как в сапогах скороходах — семимильными шагами».       Анжелка и училась — игнорировала удивлëнные взгляды Оксаны, когда, по утрам, в длинной узкой юбке пыталась полностью рассмотреть себя в небольшом овальном зеркале, снятом со шкафа. Она набиралась мужества на весь день, чтобы вынести новую для себя пытку — от каблуков к вечеру чувствовала себя Русалочкой, ступающей по ножам и иголкам, а узкая юбка, призванная сдерживать широкий шаг, была уж не единожды зашита, ибо лопалась по швам, не в состоянии сдерживать богатырскую походку.       Вчера, как и всегда, на большой обеденной перемене в фойе происходило вавилонское столпотворение: одни одевались, другие советовались, куда пойдут перекусить; Петровна, громко отпуская замечания в адрес прокуренных ударников, принимала ключи от классов; несколько духовиков, после репетиции в концертном зале, всë ещё стояли у лестницы — отрабатывали сложный кусок, положив на широкие перила партитуру.       Анжелка с величавой небрежностью спускалась с третьего этажа, втайне мечтая не сломать лодыжки. В каком-то журнале когда-то прочла, что настоящие леди, спускаясь по лестнице, под ноги не смотрят. Только юбка новоиспечённой леди сковывала движения, а после утренней поездки в битком набитом автобусе, да ещё в неудобных туфлях, ноги подкашивались. Тяжёлый пакет с нотами значительно затруднял попытки сохранять хладнокровное равновесие.       Анжелку никто не замечал до того момента, когда она, громко, не по-девичьи воскликнув: «Б-бля-я-я-ядь!», под изумлëнные глиссандо двух трубачей пересчитала задницей ступени и с грохотом ухнула прямо им под ноги.       Кто-то визгливо заржал, ребята, пряча улыбки, участливо помогли встать, а Петровна, оторопело вылупившаяся в своей будке, прогундосила:       — Корова! Не хватало, шоб ещё голову свернула! А ну, геть отседова! Штоб я тя более не видела на этих ходулях!       «Блядь! Вот жеж глупо как… Строила из себя Царевну-лебедь, дура! От него надо избавиться. Стать красивой навсегда. Любой ценой. Хватит быть нелепой, страшной и неуклюжей верзилой. Моë предназначение в другом!» * * * * *       Бегемот, выйдя на эту сторону, потёрся о ноги, обещая решение всех проблем. Баба Аня, скрестив на груди руки, смерила Анжелку озадаченным взглядом.       — Ну а что?! Сколько можно раздваиваться? Ты-то, вон, моими стараниями всё хорошеешь, а я чем хуже?       От хозяйкиной улыбки по телу девушки прокатилась волна испуганных мурашек, но она не отступила, хоть и понимала, что бесплатный сыр до добра не доводит...