Зеркало

                                    Скрипач на крыше, грустный мой скрипач.                                     Скрипач на крыше, вспомни обо мне.                                     Скрипач на крыше, струн печальный плач.                                     Я снова слышу в каждом сне.       Анжелка мурлыкала себе под нос в злорадном предвкушении…       Влюблëнность лопнула, как радужный мыльный пузырь, оставив только колючее и мстительное желание отыметь предмет оной. Во всех смыслах. Да так, чтобы на всю жизнь запомнил.       Как ни странно, в решении этого вопроса помогла ежедневная толкучка в фойе. Как обычно спрятавшись за будкой вахтëрши, Анжелка стала свидетелем разговора девчонок-струнниц, во время которого еë челюсть отвалилась и отбила ноги…       ОН…       ЖЕНАТ!!!       Вот это поворот! Нет, она, конечно, знала, что ему не шештнадцать лет, но…       Девчонок уже и след простыл, а она всë сидела в неподвижном ахуе…       — Рот закрой — мухи насерут, — посоветовала вышедшая «до ветру» Петровна.       Анжелка захлопнула варежку и смерила вахтëршу недобрым взглядом. Однако Петровна была не робкого десятка и в ответ на взгляд выдала:       — С таким еблищем лучше дома сиди, бо побьють.       Анжелка словесными запорами не страдала, но решила, что оно того не стоит и, сделав лицо попроще, быстро ретировалась.       Неуловимо созревший план требовал определённой подготовки.       Вопрос о еë постоянном пребывании в теле Оксаны всë ещё оставался открытым, но, пока, и так сойдëт.       Последние два дня, после приключения с полковником, Оксану не трогала. Дала отдохнуть, да и сама подустала и удивлялась, как это ТрИбляди умудрялись так хорошо выглядеть, не покладая рук, губ и… остального.       Но теперь нужно было действовать.       Вечером Оксанка приехала в учебный корпус.       До конца семестра оставалось всего ничего и на горизонте грозно маячил экзамен по специальности. У всех. Именно поэтому по вечерам, когда уставшие преподы расходились по домам, на смену им приходили не менее уставшие студенты, чтобы и дальше погружаться в волшебный мир музыки: совершенствовать навыки, отрабатывать сложные отрывки, заучивать наизусть.       Конечно, музыканты — народ с тонкой душевной организацией и далеко не всегда изначально серьёзно задуманная репетиция оборачивалась таковой. У каждого отделения была своя фишка. У пианистов это, собственно, пианино. Если убрать нижнюю крышку, то между ней и резонансной декой есть немного места, где прекрасно умещаются несколько стаканов и бутылка (а при желании и не одна).       Оксанка попросила ключ от кабинета рядом с крытой галереей, служившей местом репетиций струнников, в котором такой тайник как раз имелся.       Всë подготовила.       Немного поиграла.       И вот, наконец, послышались быстрые, разогревающие арпеджио, выводимые шустрым смычком.       Со скучающим видом медленно вышла и осмотрелась.       Сквозь панорамные окна было видно, как над густеющими сумерками в холодном ясном небе, упрямо блистал любопытный предзакатный луч, освещая одинокую фигуру.       Так и есть. Это Он.       Как ни странно, сегодня тут больше никого не было.       «На ловца и зверь…» — подумала Оксанка, со спины разглядывая мужчину.       Она уже собралась заговорить, как он поднял скрипку и по притихшим коридорам полилась чарующе-печальная мелодия любви Орфея и Эвридики .       Оксанка поражëнно застыла, не в силах прервать волшебное пение инструмента.       В нежных, льющихся медленными, кристально чистыми струями звуках слышался разговор двух душ, с неизбывной тоской повествующих о своей светлой и трепетной любви, роковой утрате и глубокой печали.       Обещание двух расстающихся навеки сердец по прежнему биться в унисон, несмотря на разделëнность миров, и щемящая надежда, что когда-нибудь, на призрачных перекрëстках вселенных, Судьба дозволит им встретиться вновь.       Душа выворачивалась наизнанку от переполнявших эмоций и чувств.       Он играл мастерски.       Виртуозно.       Сволочь.       Как же возможно, чтобы человек, способный извлекать из инструмента такие божественные звуки, на самом деле был таким беспринципным и двуличным? Не может такого быть. Значит, что-то от неë укрылось, что-то поняла не так.       Глаза защипало и… решила отменить всë. Уйти.       Возвышенную печаль вдруг нарушила громкая разудалая гармонь. Неуместно и кощунственно, как жизнерадостный смех на кладбище.       В коридоре щëлкнул выключатель и галерею залил равнодушный свет потрескивавших старых ламп.       Анжелка возмущëнно выдохнула и он обернулся, опуская инструмент.       — О-о-о! Какие люди и без охраны. Кого ищешь, нимфа? Надеюсь, меня?       Искусственно захрипленный голос, игривая ухмылка и оценивающий, плотоядно задержавшийся на груди взгляд, вернули на грешную землю.       Музыкальный флëр истаял и даже эхо не вибрировало.       Всë она поняла так. И действовать будет по плану.       — Мне нужен слушатель. Эксперт, так сказать. — мило улыбнулась Оксанка, делая шаг ему навстречу, — Вы так бесподобно играете, что хочется слушать и слушать, поэтому, я уверена в этом, поможете советом менее опытным ученикам.       — Это ты по адресу зашла. Что ж, пойдëм, расскажешь о своих бедах.       Он положил скрипку в раскрытый чехол и, доверительно-панибратски приобняв за плечи, вывел из галереи.       Потом она недолго играла, делая вид, что интересуется его мнением.       Он давал какие-то советы, делая вид, что действительно хочет помочь.       Во время разговора Оксанка, как бы случайно, стукнула ногой по нижней крышке старого пианино и та, соскочив с места, открыла…       — Ого! Это твоë?       Оксанка потупилась:       — Д-да…       — Мадам, — мгновенно оценив обстановку, заявил скрипач, — что ж ты сразу не сказала, что тебе выпить не с кем?       Оксанка смущëнно пробормотала:       — Как-то неудобно было…       — Неудобно спать на потолке — одеяло падает. — сообщил он, вытащив из тайника вино и стаканы. — Что ж, вечер становится интересным.       Когда бутылка опустела — оба перешли на «ты». Оксанка посмотрела во тьму за окном и с сожалением вздохнула:       — Эх, познь несусветная. Мне пора.       Вставая, чтобы убрать с пюпитра ноты, пошатнулась и вдруг оказалась у сидевшего рядом скрипача на коленях.       — О-о-у, да ты набрала-ась. — заинтересованно протянул мужчина, — джентльмен не оставит даму в беде. Собирайся — провожу.       Оксанка пьяно хихикнула.       Конечно, она не была настолько пьяна, чтобы падать. По настоящему выпила один раз, всë остальное было тайком вылито в кадку с фикусом, специально для этого придвинутую поближе.       Подогретый скрипач с готовностью развесил уши под вполне удобоваримую лапшу о том, что она снова живëт в общаге и, не почувствовав подвоха, сказал, что проводит до самой комнаты. * * * * *       Оксанка исподволь глянула на выражение его лица, когда они вошли в пурпурную комнату:       «Морда цапкой — молодец! Ну ничего, дружок, это ещё только начало!»       Потом было стандартное приглашение на чай и «случайно» обнаруженная в шкафу початая бутылочка вина.       Оксанка тяпнула ещё малëха и изо всех сил строила из себя забаву путятишну. Потом «вспомнила», что не разулась, а молния на сапоге заедает. Скрипач опустился на колено (джентльмен непременно должен помочь даме). Сапог был благополучно снят, как и вся остальная одежда, и вечер продолжился в жарких объятиях и страстных поцелуях.       На время Оксанка расслабилась и попыталась получить удовольствие. Однако плейбой оказался балован и хотел игры по своим правилам.       Брать в рот наотрез отказалась, а он не стал лукаво мудрствовать и просто нагнул еë прямо у стола.       Не так она себе это представляла. Ох, не так.       Любовник из плейбоя вышел средней паршивости. Пусть опыта ей и не хватало, но от похотливого полкана его отличало… Ничего не отличало.       «И это вот... это... Что это? Неужели ВСЕ мужики ТАКИЕ? Сунул-вынул и пошёл... Мне, между прочим, больно.... И в кровать хочется. И... нежности и... Блядь, я, наверное, веду себя, как пресловутое «бревно»... А как должна себя вести возбуждённая девушка?»       Когда еë недоумение от происходящего достигло предела, а скрипач стал двигаться быстро и резко — готовясь извергнуть эликсир жизни, — дверь отворилась и в комнату ворвались две взбешëнные тëтки.       Одна, что помоложе, застыла у двери с разинутым ртом.       «Кого-то мне это напоминает», — подумала Оксанка, забыв при этом выпрямиться, —«Только разбитой банки с огурцами не хватает. А девки молодцы! Всë как нельзя вовремя!».       Пока молодая, судя по степени охренения — жена, пыталась вновь обрести дар речи, а Оксанка неторопливо размышляла об огурцах, пожилая, очень похожая на молодую, тётка, подскочила к скрипачу и, недолго думая, выдернула его из стоящей раком девушки, попутно вешая трескучие оплеухи куда придëтся и приговаривая:       — Это… Тебе… За… Вечерние… Репетиции… И… Ночные… Концерты…       Оксанка выпрямилась и невозмутимо наблюдала, как плейбой на глазах превратился в побитого, но даже и не думающего огрызаться, пса. Однако разъярëнная скрипачья тëща, приказав пунцовому, обиженно фыркаюшему зятьку надеть портки, обратилась и к ней.       — Шалава! Что, перед каждым встречным-поперечным ноги раздвигаешь?       — Не виноватая я. Он сам пришëл. — съязвила в ответ.       У молодой, тщетно пытающейся сохранить достоинство женщины, выступили на глазах слёзы:       — Мама… не надо… ты не знаешь… каким он может быть…       — Я?! — взвизгнула пожилая — О-о-о! Пусть теперь он узнает, какой могу быть я! На этих словах она обернулась к надевшему трусы скрипачу и заявила, на каждом слове тыча пальцем в его сторону:       — Пиздуй на хуй, куда хочешь! Твоя прописка — отменяется!