Зеркало

      Оксанка ехала домой и чувствовала себя окрылëнной и всемогущей.       Конечно! Ведь сегодня еë день — со скрипачом всë сложилось просто блестяще! Мало того, что отомстила за свои растоптанные чувства, так ещё и его оставила, можно сказать, на улице.       «Посмотрим, как будет теперь девок кадрить. Пëс бродячий».       Воображение охотно нарисовало картину обросшего щетиной, потасканного и унылого плейбоя, играющего в переходе за копейки.       Ключик к алчной душонке одной из ТрИблядей был подобран точно — деваха оказалась шустрой и во всех отношениях полезной — в два счëта разузнала адрес и телефон скрипаля, а своих подруг сплавила на весь вечер. Правда, с золотым колечком Оксаны пришлось расстаться, но бывшая подруга об этом навряд ли успеет узнать.       Остальное прошло, как по маслу — когда Оксанка привела мужчинку, девица позвонила по нужному номеру.       «А что, между прочим, доброе дело сделала! Ещё спасибо скажет. А то так и ходила бы, жëнушка, с рогами, что у того лося и не подозревала бы, что от неë только городская прописка и требуется. Да и его», — тут она мысленно хихикнула, —«от «атомной» тёщеньки избавила».       Оксанка чувствовала такой прилив сил, что решила ковать железо, пока горячо.       Вознеслась на восьмой этаж, как Русалочка в облака, даже про лифт позабыла.       Анжелка, точнее только еë тело, по-турецки сидело перед зеркалом. Бурые пиявкообразные жгуты поддерживали, не давали упасть.       — Что-то я херовасто выгляжу, — Оксанка озабоченно рассматривала тонкие жилки, просвечивавшие через истончившуюся и прозрачную, как калька, кожу на лице и шее, бледные губы и синяки под глазами, — пора заканчивать эту свистопляску с переселениями, — на этих словах она подняла взгляд на хозяйку, с той стороны оценивающе рассматривающую девушек.       Баба Аня, правда теперь язык не поворачивался так еë назвать, изменилась до неузнаваемости, хотя этот её облик Анжелка в деталях рассмотрела во сне — длинноногая и стройная, светловолосая красотка, с призывно торчащими сосками и отмороженным взглядом. Потрëпанного халата не было и в помине, а прикрывать наготу чертовка явно не собиралась. Она сидела в той же позе, что Анжелка и кровавые жгуты так же входили в еë плоть. Оксанка обратила внимание, что зелëный глаз хозяйки таким и остался, а тот, что был янтарным теперь почему-то стал серо-голубым.       — Когда? — не унималась Анжелка, — я не хочу больше возвращаться вот в это, — она ткнула пальцем в бессознательную себя, — чувствую, что ты это можешь, и жду. Пока жду. Учти это. Если ты думаешь, что до меня не дошло, каким макаром ты так похорошела — ошибаешься. И как с этим покончить я тоже знаю.       На прозвучавшую угрозу мгновенно среагировал Бегемот. В один прыжок оказался рядом с хозяйкой, принимая свой зазеркальный образ — то, что было шелковистой шерстью с этой стороны, превратилось в мелкие, плотно подогнанные безобразные чешуйки, вместо мягких подушечек цокнули хищно изогнутые, как у велоцираптора, когти.       На Оксанку недобро уставились два совершенно драконьих (зелёный с серо-голубым) глаза, с ромбовидными, горизонтальными зрачками. Хвост, словно кнут, стегал исчадие по бокам, оскаленные клыки сочились слюной.       Оксанка не растерялась:        — Подумаешь, грёбанная Алиса, с грёбанным чеширским котиком, а как тебе вот это?       Молнией смотавшись в их комнату, многообещающе продемонстрировала зеркалу килограммовую гантель и визгливо сообщила:       — Будешь выëживаться — не только глаз тебе подпорчу, останешься лежать в осколках — старая и страшная, и не думаю, что твой дракот с голодухи не решит, что больше ты ему не хозяйка, а вполне себе съедобное мясцо!       Дабы не прослыть пиздаболкой, Оксанка кинулась в ванную, где с размаху саданула гантелью по овальному зеркалу, висевшему над раковиной.       Из комнаты послышался приглушëнный рëв.       «Можешь изрычаться в хлам, чешуйчатое говно», — злорадно думала Оксанка, пытаясь открыть дверь в комнату хозяйки. Она была уверена, что там есть ещё зеркало — Бегемот никогда не входил к ней через дверь, это она уже поняла. А звук машин... Вспомнила, как тогда, на остановке расплющила осколок, а ведь для кота он был вполне пригоден, в качестве портала. Как знать, может, где-то ещё лежат такие осколки-ловцы?       Оксанка не сомневалась — не порань она тогда тот зеркальный кусок — не было бы их на этой хате.       — Что ж, значит, судьба! — пришла она к выводу и решила идти до конца.       Дверь в бабкину комнату не поддавалась.       «Ну и ладно. Подумаешь, маленький кусочек. Едва ли он им поможет».       Правда, перед тем, как вернуться в комнату, достала из сумки зеркало, снятое со стены над шкафом в их комнате и со всей дури шмякнула им об пол, удовлетворëнно взирая на брызнувшие во все стороны осколки.       Бегемот снова взвыл.       Оксанка ворвалась в комнату и остолбенела от увиденного — жуткие, пульсирующие багровые щупальца подтаскивали тело Анжелки всë ближе к зеркалу, которое сейчас больше походило на ощерившуюся пасть. Дракон хищно скалился, а черты лица хозяйки неуловимо преобразились в... Оксанины.       «Так вот где собака порылась...», — блеснуло обескураженное сознание. — «Им с самого начала нужна была не я. А мною... просто питались. Погрузили в иллюзию собственной значимости и ценности. Дали надышаться, перед...»       Миг, который Оксанке потребовался на осознание всей глубины подстроенного подвоха, стал для неë последним.       Вспышка, озарение, горькое понимание и запоздалое раскаяние...       Когда нити подтащили тело девушки к зеркалу вплотную, Оксанка, вложив в последнее движение всю ярость и злость, с проклятиями метнула гантель... * * * * *       Оксана дремала в автобусе, наглотавшись успокоительного.       Вчера, очнувшись на полу в запретной комнате, долго не могла вспомнить, как она здесь оказалась.       Память терзало навязчивое видение: хищно змеящиеся багровые нити-пиявки подтаскивают тело Анжелки к огромному, похожему на пасть чудовищного Левиафана, зеркалу. А потом...Зеркало лопнуло тысячью осколков. Оглушительный хруст поглотил слабый треск шейных позвонков подруги — это ужасный чёрный дракон откусил еë голову, как раз оказавшуюся по ту сторону отражения.       Тело бунтовало и при попытке встать отказалось повиноваться. Единственное, что удалось — доползти до стены и, подтягиваясь по дверному косяку, сесть, облокотившись о стену. В глазах плясали разноцветные искорки, а желудок так и норовил исторгнуть содержимое.       — Господи! Что же со мной такое? Почему так плохо? Может, я заболела? Может, я умираю?       Однако через какое-то время тошнота отступила, а в голове прояснилось. Взгляд, наконец, сфокусировался, и стало очевидно, что за окном — ночь. Сквозь мутные стëкла лился навязчивый лунный свет, отражавшийся в обильном хаосе рассыпанных повсюду тусклых, словно запотевших осколков.       Пустая рама, судя по всему из-под разбитого зеркала, иссохшая и конвульсивно изломанная, бесформенной кучей валялась посреди комнаты. Скомканная грязная простынь серела в углу. Больше ничего.       «Почему бабка наложила табу на вход сюда? Она что, как Кощей чахла над...этим?» — Оксана снова оглядела совершенно обыкновенную и убогую, давно заброшенную комнату, и где-то внутри родилось ощущение полного краха. Как-будто кто-то хотел поделиться с ней неосуществлёнными мечтами и несбывшимися планами. Словно хозяева внезапно ушли, в надежде на скорое возвращение, но где-то задержались на вечность.       Нос уловил странный, какой-то потусторонний запах. Так пахнет...смерть. Волосы на загривке встали дыбом и засосало под ложечкой.       А где Анжелка?!       На карачках проползла в их комнату — никого.       Анжелка в последнее время вела себя более чем странно и Оксана объясняла это тем, что, скорее всего, у неё появился кто-то. А как иначе толковать эти попытки исправить походку, научиться носить узкие юбки и туфли на каблуке; запрет на жрачку после шести и долгие беседы с Бегемотом на кухне; дебильный и вульгарный макияж и высокомерный, если не сказать ебанутый, взгляд.       Оксана с усилием встала и включила свет. Анжелкины вещи были на месте — значит, где-то крутит хвостом. Ну и ладно. Только вот погром... Решилась постучать к хозяйке — всë-таки надо поставить старую в известность. Но, к еë ужасу, от прикосновения дверь отворилась. Оксана замерла на пороге — всë та же противная луна бессовестно высветила скрюченное, жухлое, как у давно издохшей крысы, тело бабки, лежавшее на односпалке. Девушка непроизвольно сделала шаг вглубь комнаты и разглядела жуткую сардоническую ухмылку, навсегда застывшую на сморщенном, как старый башмак, лице.       В следующую секунду Оксана завизжала и ураганом вылетела из квартиры. Что было потом помнила урывками — вызвала милицию; ждала у подъезда на лавочке. Приехавший сонный и, кажется, не совсем трезвый, следователь, буднично осмотрел тело, поковырял носком ботинка осколки старого зеркала; задавал кучу каких-то вопросов. Потом заявил, что тело заберут в морг, до выяснения. Интересовался, есть ли у бабки родственники и как давно она преставилась. Ни на один из этих вопросов ответа у Оксаны не было. Мент подозрительно покосился, но смолчал. Через каких-то два часа мумию забрали, а она подписала протокол допроса и увидела, что опер, нахохлившись, как сыч, направился к выходу.       — Постойте! А мне что делать?       — Спать ложись. — буркнули из-за двери, грохнул лифт и всë стихло.       Ага. Спать! Здесь?!       Девушка затравленно зыркнула по сторонам, как-будто ожидая нападения.       — Ну уж дудки, — сказала непонятно кому, — лучше ТрИбляди или рояль.       Быстро начеркала записку Анжелке, собрала вещи и поехала в общагу.       Коменда, шлявшаяся по коридорам, завидев Оксану, возмущённо всплеснула руками и придушенно возопила:       — Убирайся вон, блядина! Жили же спокойно, так нет, нате! Привела хахаля и всю его семейку! Устроили тут - Содом и Гоморру!       Оксана даже сказать ничего не успела, как её бесцеремонно подхватили под руку и безоговорочно выставили за дверь.       Бестолково потоптавшись на пороге, поняла, что скоротать ночь на рояле тоже не судьба — учебный корпус давно закрыт. Посмотрела на часы — скоро утро. Возвращаться в квартиру - не вариант. Общага для неё закрыта. Подруг в городе нет.       — И что теперь? — спросила у всё той же нагло наблюдающей луны, хранившей злорадное молчание. — А я знаю, что теперь.       Решение пришло само собой и было единственно верным — на неделю-другую уехать домой, к родителям. Алогичность происходящего и тщетные попытки что-либо осмыслить измотали вконец. Хотелось домашнего тепла, заботы, завтрака в постель и ощущения тёплых маминых рук на голове. * * * * *       Осклизлые, уходившие в тоскливую вечность, низкие и тëмные туннели тяжело смердели тухлятиной и кровью, болью и страданиями. Тишина окружала и обволакивала, словно липкая паутина, от прикосновения которой дыбились волосы, а внутри всë съëживалось в кошмарном ожидании.        С едва слышным чваканьем во мраке неторопливо передвигалась странная парочка.       Юная и прекрасная, если смотреть издалека, девушка, восседающая на драконе.       Однако, если бы кто-то из живых и впрямь мог разглядеть сей дуэт поближе, увидел бы, что, хоть сиськи у девицы и торчат, как у молодой козы, но кожа больше напоминает древний пергамент, позвонки неестественно выпирают, а на искажëнном яростью лице брови хмурятся над совершенно пустыми глазницами.       Девица наотмашь лупцевала свою животинку между ушей, прямо по чешуйчатой башке и беззвучно шипела:       — Образина! Тухлый слизняк! Злыдень! Анчуткин выкидыш!! Пиздоблядское мудоëбище! Ебать тебя чертями до селезёнки! — дальше хозяйка загнула такие выверты, что Анжелка невольно заслушалась, хоть более половины и не поняла. —Ты, как оказалось, ни уха ни рыла в людях не смыслишь! И как прикажешь теперь быть? Если б знала, что ты такой дубиной стоеросовой окажешься! — на последнем слове чертовка особенно сильно огрела по шее демона-слугу, с негодованием порыкивавшего и остервенело хлеставшего себя по бокам остроконечным хвостом, — Ну, ничего, зато теперь почувствуешь всю прелесть безвылазного существования здесь. Никакой тебе рыбки, никаких мартовских поблядушек и путешествий по ванным и шкафам. Нашëл подругу, блядь! Надо было тебе ещё там усы обрезать, кастрировать, обрить наголо, бросить в мешок и утопить!       Анжелка никак не могла взять в толк, с хрена ли какая-то наглая, совершенно голая манда сидит на еë спине, да ещё и колотит по затылку, будто он казëнный!       Безумно хотелось огреть эту хамку в ответ, но... Что-то не так с телом... Почему так странно...        Анжелка подняла руку к глазам, но, вместо привычных, пусть и крупных, но музыкальных пальцев, увидела...И тут же решила, что сейчас проснётся.       «Не, не, не. Нет. Я точно сплю. Мало того, скорее всего я сплю беспробудно, абсолютно, мертвецки пьяная!»       По голове продолжали бумкать.       — Ах ты ж... — Анжелка извернулась и попыталась грызануть дьяволицу за голую лодыжку, но та среагировала мгновенно — в мозг дракона впились мириады игл адской боли. * * * * *       На особенно глубокой выбоине автобус как следует тряхнуло, от чего Оксана щëлкнула зубами и проснулась.       — Приснится же такое, — пробормотала себе под нос, без стеснения потянулась и по кошачьи фыркнула. — Анжелка — демон! Ха!       Почему-то при свете дня судьба Анжелки перестала волновать. Была лишь уверенность, что больше они не встретятся.       Девушка достала из сумки машинально прихваченное из квартиры овальное зеркальце и всмотрелась в своë отражение:       — Ох и видон. Хорошо, что домой еду. Буду спать неделю и... рыбу есть! А это что...       Она озадаченно смотрела на тонкий, еле заметный неоново-зелëный абрис левого зрачка, — раньше такого не было...       За окном медленно потянулись здания родного автовокзала.       Приехали. Конечная.        — Вставай, шаболда, чего расселась, — ворчливо поторопила тётка с соседнего сидения, — нашла время собой любоваться.        Оксана хотела было послушно встать, чтобы уступить дорогу, но, вместо этого, снова уставилась в своё отражение и, с нарочитым сочувствием, пропела:       — Ай-яй-яй, как невежливо. Любоваться собой очень, очень приятно и полезно, хотя, — тут она смерила тётку оценивающе-горестным взглядом и резко подсунула зеркальце прямо той под нос, — ВАМ это занятие не грозит.        Пока тëтка обескураженно хлопала жиденькими ресницами и обдумывала ответ, Оксана спрятала зеркало, залихватски нахлобучила мохеровую, мягкую и пушистую чёрную шапку, и направилась к выходу, бросив через плечо:        — Красота - страшная сила, но с годами она становится ещё страшнее.