Последствия (не)сделанного приворота

Ночью поднялась как никогда высокая температура, живот разболелся в местах ударов, так что в пятницу я в школу не пошёл. Уговорил маму не вызывать врача, ибо понимал истинную причину недомогания. К субботнему вечеру оно прошло — взбудораженная энергия вошла в обычное русло. В понедельник следы от синяков ещё были видны на лице. Я старался даже не смотреть в сторону Влада. Они с Никитой также обходили меня, будто между нами возникла невидимая непроницаемая стена. — Свят, извини, что я пересела, — подошла в середине дня Марина, сочувственно глядя на моё лицо. — На прошлой неделе просто настроение было неважным… Если хочешь, вернусь. — Иди на хер! — рявкаю я и демонстративно ставлю свой стул по центру парты. Я уже привык сидеть один, а она пришла именно потому, что почувствовала мою слабость. Бесит чужая жалость! В среду после уроков делаем с братом домашку в библиотеке, дожидаясь близнецов после художественного кружка. А когда все вместе выходим к парковке… — Папаааа! — радостно кричу я, первым бегу к нему и обнимаю, благодаря Силы за такой приятный сюрприз. Плевать, что мне почти четырнадцать и что все могут увидеть — я очень рад его возвращению на пару дней раньше ожидаемого срока. Знал бы он, как мне его сейчас не хватало! Нет, пусть лучше не знает. — Накосячил, — констатирует папа миролюбивым тоном. — Угу! — бормочу я ему в воротник. — Подлизываешься. — Угу! — Не прокатит! — улыбается он и обнимает ещё крепче. — Хотя сегодня не хочу портить день разборками. Кстати, Андрюша, сколько ДЗ ты не сделал? — Нисколько! — отвечает застигнутый врасплох брат. — Так и думал, что ты молодец! Обновление игры получишь в пятницу, — обрадовал его папа и, продолжая держать меня за плечи одной рукой, второй дёргает помпон на шапке Ромы. — А ты чего грустный, Ромик? — Учительница по рисованию сказала, что у меня мазня! — Ну что ты, сынок, ты художник от слова «Ху… из зэ бэст ин модерн арт?» — А мазня у неё на лице вместо макияжа! — добавил Адриан, усилив всеобщий смех. Вечером мы ели свежевыпеченные тосты с джемами и всей семьёй смотрели «Приключения Паддингтона» — на этом фильме настояли Рома и Тая. Адриан сел между родителями, уставившись в планшет. Кира то подсматривала в экран брата, то комментировала происходящее в фильме для полусонной Таи. Рома всецело наслаждался маминым присутствием, хотя и был вынужден делить его с Вольдемаром, который в кои-то веки свернулся клубочком именно на её коленях. Я устроился под боком у отца, положив его руку себе на правый бок, где под майкой прятался особенно обширный синяк. — Свят, что хочешь на День рождения? — неожиданно шёпотом спросил папа. — У меня всё есть, — так же тихо ответил я. — А хочешь, поедем на весенних каникулах в Лондон только вдвоём? — кивнул он на экран, где показывали достопримечательности этого города. — Как раз через две недели после твоего праздника. — Давай лучше в Карелию или на Алтай! — оживился я. Давно мечтал о совместной поездке на природу, а папа будто угадал мои мысли. — Пожелание принято. Он хотел поднять руку — наверное, растрепать мою чёлку — но я капризно удержал её на прежнем месте. Второй рукой папа поддерживал сидящую на колене Таю, а потому просто поцеловал меня в макушку. Я почувствовал, как тёплый поток энергии близких начинает исцеление. И я, глупый врун, сам виноват, что завтрашний вечер разрушит эту гармонию. На следующий день краем уха услышал, как Влад отпихивается от Лизы: — Да отстань от меня! Я же урод, а ты издеваешься! — Это ты надо мной издеваешься, урод! — вспылила та. — С Катькой из «В» класса встречаешься? Но она же дура свиномордая! Влад плотнее натянул на голову капюшон и попытался проскочить в дверь, но, увидев входящих одноклассников, метнулся прочь от них к своему месту и плюхнулся на стул, закрыв голову руками. А ведь раньше он не носил таких чёрных бесформенных баек: либо резко почувствовал холод, либо… Я ощутил приятный холодок в области макушки и от радости плотно сжал новый кулон. Да! Мой отворот, то есть порча, начинает действовать, ибо не подействовать не мог! Радость от первых признаков успеха окрыляет до самого вечера. Вечером же накатывают чувства, привычные перед разборками моих «косяков». Волнение и, откровенно говоря, страх теперь тоже воспринимаются по-новому, будто взрывной механизм, тикающий внутри и готовый прорваться криком и слезами, если выпустить его из-под контроля. Чтобы отвлечься и успокоиться, мою посуду после ужина, не нагружая машину. — Сынок, может, ты сердишься на меня, что я всё рассказала папе? — подходит мама, хочет погладить по плечу, но я невольно отстраняюсь. — Ни в коем случае. — Хорошо. Просто я волнуюсь за тебя и хочу уберечь от худшего. Сначала драка в кинотеатре, а потом я такое видела… — Что же ты видела, мам? — Зачем пугать тебя моими кошмарами? — Нет, расскажи, пожалуйста! — почти кричу я, ибо в голову закрадывается подозрение. Поток воды из крана переполняет розовую чашку сестрёнки, сжатую в моих руках. — В общем, видела, будто тебя избивают три человека. Место какое-то странное… похоже на уборную. — Когда ты это видела? — В прошлый понедельник ночью. Чашка выскальзывает из рук, с грохотом прокатившись по раковине. Ручка в виде шеи фламинго откалывается. — Таечка расстроится, — вздыхает мама. — Ладно, попробую такую же найти и заказать. Оставшись один, домываю посуду и плетусь в комнату, готовый разреветься от презрения к себе. Вскоре приходит папа «для беседы». В руке какая-то странная штуковина — длинная довольно толстая палка, загнутая крючком на одном конце. Страх усиливается, ибо нетрудно понять её назначение. — Свят, я заметил, что ты изменился, — начинает он. — Ты будто бы повзрослел за короткое время и набрался Силы. Я хотел бы сказать, что горжусь тобой, однако что за безобразия ты творишь! Драка в общественном месте! И повод, если верить маме, был пустяковый! — Прости, так получилось, — виновато вздыхаю я, лишь бы не начал углубляться в детали. — Когда уже ты научишься контролировать эмоции! Ты хоть понимаешь, что без контроля ни один ритуал не выполнишь? — Буду стараться… — Эх, сынок, не зря я в Лондоне один сувенир купил… — он указывает на палку. — Трость для старшеклассников — тебе на вырост. Раньше ею всех будущих джентльменов воспитывали. Обычно шесть ударов выдавали — тебе на первый раз три. Снимай штаны, стой — руки на колени. Я хотел было сказать, чтобы отец прекращал этот цирк: либо отменил порку, либо всыпал хотя бы десять. Да ещё поза дурацкая — последний раз так стоял в пятом классе, когда наша команда продула в футбол классу «Б», и с тех пор футбол ненавижу. Впрочем, я не привык спорить с отцом, да и виноват перед ним был отнюдь не на три удара — чего стоила только моя ложь! А если он уже узнал, что я лгу… Как стыдно! Чувствую, как от первого «примерочного» прикосновения нового орудия кожа покрывается мурашками, а потом… — Ладно, Свят, ложись на диван, — командует папа спокойным тоном. Перебираюсь на диван, привычно устраиваясь животом на подлокотнике. Раза три-четыре в год так лежу, последний раз случился прошлой осенью. Отец кладёт палку перед носом и, судя по звукам, открывает шкаф. — Трость оставим для исключительных случаев, — поясняет он, становясь сбоку с моим ремнём в руке. — Например, если вдруг станешь воровать, жевать насвай, нападать на младшеклассников. — Или порчу сделаю! — подсказываю я. — Да-да, за ритуалы без моего ведома всыплю дюжину. За драку в кинотеатре ты уже наказан синяками на лице, а вот за глупость, которая привела к драке, дюжину получишь сейчас. Ремень бьёт более чем терпимо, а потому стыд за враньё ещё сильнее жжёт щёки и уши. Все двенадцать ударов выдерживаю молча, лишь пару раз шиплю и подаюсь вперёд. Потом, как обычно, одеваюсь — сейчас даже не тянет руками слегка охладить жжение задницы — иду в угол. Руки за голову — и стоять, пока отец не разрешит выйти. — Таймер на пятнадцать минут, — сообщает он и уходит. «Пятнадцать минут?! — мысленно удивляюсь я. — Да я в первом классе больше стоял!» И если отец поставил таймер, значит, сегодня больше не заглянет. Знает, что я честно отстою положенное время. Хорошо, что доверяет — плохо, что я больше не заслуживаю это доверие. Признав это, не могу сдержать порыв рыданий. Кажется, что со слезами полностью выходит та душевная боль, которую не смог выплеснуть в ритуал неделю назад.