The Always Puzzle

Ты устал,

(Я думаю)

От вечной загадки, как жить и что делать;

И я тоже.

Тогда пойдём со мной,

И мы оставим это далеко-далеко —

(Только ты и я, пойми!)

Ты играл,

(Я думаю)

И сломал самые любимые игрушки,

И немного устал сейчас;

Устал от вещей, которые ломаются, и —

Просто устал.

И я тоже.

E.E. Cummings, «You Are Tired (I Think)»

Минхо казалось, что он задыхается. Было тяжело осознать это. Его лёгкие будто начали отказывать через какое-то время после дебюта — так медленно, что он ничего не заметил, пока единственным, что смог ощущать, не стала мучительная нехватка кислорода. Он знал, что виной всему самовнушение, нечто такое, что заперто за дверью подсознания, но он никогда не был хорош в том, чтобы такие двери отпирать. Он знал это. Он предвидел, что нечто подобное произойдёт. Предвидел это, когда дебют открыл шлюзы натиску вопросов и возражений из разряда «почему-ты», «почему-не-ты» и «ты-должен-был». Подготовил себя к этому, самолично сколотив доспех, состоящий из лет критики. Но он был действительно глуп, думая, что этого окажется достаточно. Как этого могло быть достаточно, если он обрёк себя на юность, в которой обязан следовать шаблонам; что согнула его конечности не в тех местах? Как этого могло быть достаточно, если люди с острыми языками и ловкими пальцами стремились задеть его через экран телефона, тыкая в ошибки, подкалывая его и расковыривая личность послойно? Как этого могло быть достаточно? О Боже, как же глуп он тогда был. Он думал обо всём этом в три часа ночи, то время, когда темнота шторы прорезает, словно бритва. Это доводило его до крайности, не давало уснуть, заставляя сконцентрироваться на звуке, с которым Чан что-то набирал на клавиатуре своего ноутбука. Было в этом часу в общежитии нечто такое, что заставляло ощущать тяжесть в груди. Он не мог думать об этом; ему не следовало думать об этом «возможно всё это было ошибкой», что заставляло слёзы скатываться по щекам. Он не верил этим словам, но, время от времени, те всё равно вонзали когти в его сердце. Кровоточило. Минхо бы никогда не сказал нечто подобное другому человеку. Когда же когти вонзались в кожу согруппников, становилось больнее стократ. Он испытывал жгучую боль, потому что любил их. Ему невыносимо было видеть кровь под ногтями некого демона, которому те отказывались дать имя потому, что всё то, что они произнесли бы вслух, могло стать правдой. Загляни кто демону в глаза, тот зрительного контакта бы не прервал, стал бы прожигать взглядом, тянуть свои лапы с тошнотворной свирепостью, в попытке смотрящего схватить. Сожаление. Минхо думал, что у Джисона с этим было ещё хуже. Болело чуть больше, крутило чуть больше, делало того немного больнее остальных. Минхо знал, что в его подсознании так же была дверь, скрывавшая то коварное удушье. Но не совсем то же самое, потому что у Джисона в руках были тысячи, цепочка ключей, ни один из которых к двери этой не подходил, но тот всё равно пытался открыть её. Был один с надписью «Тексты», что втыкал буквы в дверной косяк и оставлял чернила на руках. Был один с надписью «Запись», что захватывал дверную ручку, заставляя того спать с приоткрытым и всё ещё греющимся ноутбуком поверх одеяла. И был один, называемый «Минхо», который в замке всегда застревал, оставляя что-то нечитаемое в выражении его лица. Минхо никогда не был хорош в том, чтобы подобные двери отпирать, но думал, что имел ключ с именем Джисона на нём. Он открывал дверь ровно настолько, чтобы тот смог мягко вздохнуть и сделать шаг назад. Он открывал дверь ровно настолько, чтобы тот смог понять что-то простое — что-то, залечивающее раны и напоминающее о том, кто они, что собой представляют, и кем стремятся быть. Это нечто негласное между ними, зависимость ненадёжная, но незамеченной не оставшаяся. Чан часто спрашивал об этом, наблюдая с осторожным любопытством. Джисон отшучивался. Чан смеялся, Феликс смеялся, все смеялись, и, возможно, время от времени, это действительно было смешно. Возможно то, что они как бы друзья и родственные души, но как бы и нечто иное, было действительно нелепо. — Влюблённые голубки, — выдавал Сынмин. — Да они действительно нравятся друг-другу. — Возможно, — думал Минхо. — Нечто в этом роде. Они не то чтобы намеренно пытались сблизиться, двигаясь медленными просчитанными шагами. Минхо думал, что они, вероятно, просто споткнулись о собственные ноги и застряли в этом много лет назад, когда были достаточно наивны, чтобы считать подобное бессмысленным. Тогда, когда это был просто американо со льдом, дюжина суши роллов и шутки, над которыми можно было смеяться до боли в животе. Тогда, когда мир под их ногами казался необъятным. Но сейчас в этом всём была значимая грань, думать о которой Минхо не нравилось. Он не хотел признавать, что единственный ключ, который у него был, назывался «Хан Джисон» и что был вынужден искать его, когда удушье становилось невыносимым. Мир больше не казался необъятным. — Почему вы проводите так много времени вместе, если даже не общаетесь толком, — всегда спрашивал Чонин. — Нам не нужно разговаривать, — отвечал Минхо. И, может быть, поэтому Феликс так часто подшучивал над ними, а Сынмин так часто называл их влюблёнными голубками. Они никогда остро не нуждались в словах, и, возможно, так бывало у влюблённых пар. Минхо не знал. Ему на самом деле, было всё равно, потому что все недосказанности между ними заставляли его снова почувствовать себя нормально. Кислород наполнял его лёгкие, когда Джисон сидел рядом и клал голову ему на плечо. Демон, преследовавший его во тьме, в такие моменты втягивал свои когти назад. Мир снова начинал казаться необъятным, когда Джисон легко переплетал их пальцы, потому что этот жест не должен был означать ничего большего, чем я знаю тебя, и я всё понимаю. Минхо никогда не спрашивал, сожалел ли тот об этом когда-либо, но Джисон видел, как, время от времени, вопрос этот вставал на кончике его языка. Это случалось, когда он забирался в кровать к Минхо в три часа ночи, Минхо был доведён до крайности, не мог уснуть и был слишком сконцентрирован на звуке, с которым Чан что-то набирал на клавиатуре своего ноутбука. В том часу, когда в воздухе общежития витало нечто такое, что заставляло ощущать тяжесть в груди. Джисон видел когти, раздиравшие кожу до крови, говорил нечто в духе, «я тоже был на твоём месте». Минхо отвечал, что не понимает, о чём тот, и глаза Джисона грустнели вмиг. Минхо был хорошим лжецом, Джисон, однако, его насквозь видел так, будто тот из целлофановой ленты сделан. — Просто иди отоспись, Хан Джисон, — твердил Минхо каждый раз. Джисон обхватывал его руками и утыкался лицом в грудь. Оба ничего не говорили, не нуждались в этом. Джисон не пытался тыкать в ошибки, подкалывать и расковыривать личность Минхо послойно потому, что он уже знал всё. Удушье спадало постепенно, выскальзывая из-за двери подсознания. Минхо никогда не был хорош в том, чтобы подобные двери отпирать, знал об этом. Но у него был ключ с именем Джисона, который в замке всегда застревал, оставляя что-то нечитаемое в выражении его лица. Он напоминал Минхо о том, что они как бы друзья и родственные души, но как бы и нечто иное. Он напоминал Минхо, что, возможно, мир всё ещё может быть необъятным под ногами. Он напоминал Минхо о том, что дышать необходимо.