Лишняя сиротка

Когда Патрику Дудулевичу было четыре года – отца его застрелил лесник, а когда ему исполнилось семь лет – умерла и его мать. Она умерла вдруг, в поле, во время уборки – срезании пшеницы серпо́м. И это было так странно, что Патрик даже не испугался, когда увидел её мёртвое тело. Дядя Павел – кузнец, положил руку на голову мальчика, сказал: — Что будем делать? Патрик покосился в угол, где на лавке лежала матушка, и тихонько ответил: — Я не знаю... Кузнец вытер рукавом рубахи пот с лица, и его долгое молчание нарастило вой холодного ветра. А потом тихонько оттолкнул Племянника: — Эх ты, Сирочка... С того дня мальчика стали звать Сирочкой. Это шло к нему: ростом он был не по годам мал, двигался вяло, говорил тонким голосом. На его костлявом лице уныло красовался вздёрнутый нос, пугливо мигали круглые, ярко-шоколадные глаза, встречаемые тёмно-кофейные волосы росли вихрями. Ребятишки в школе смеялись над ним и колотили его – совиное лицо почему-то раздражало здоровых и бойких детей. Он сторонился от них и жил одиноко, всегда где-то в тени, в уголках и ямках, словно мышь среди котят. Круглыми глазами, не моргая, он смотрел оттуда на людей, незаметный, опасливо съёжившись. Когда же глаза уставали, он закрывал их и долго сидел как слепой, тихонько раскачивая хилое, лёгкое тело. Он старался также незаметно держаться и в семье дяди, но здесь это было трудно, приходилось обедать и ужинать вместе со всеми, а когда он сидел за столом, младший сын дяди, Пейджи, средний и смуглый, как Патрик. Всячески старался задеть или рассмешить его, делал гримасы, показывал язык, толкал под столом ногами и щипал. Рассмешить не удавалось, но часто Патрик вздрагивал от боли, его жёлтое лицо серело, глаза широко раскрывались, ложка в руке дрожала. — Ты чего, Сирк? — спрашивал дядя Павел. — Это меня Пейджи, — без жалобы, ровным голосом объяснял мальчик. Если дядя Паул давал Пейе подзатыльника или дёргал его за волосы, тётка Николья, оттопырив губы, сердито гудела: — У-у, ябедник… А потом Пей находил его где-нибудь и долго, усердно бил. Патрик относился к побоям как к неизбежному, жаловаться на Пейя было невыгодно, потому что, если дядя Паул бил сына, то тётка Николь с силой возмещала эти побои на племяннике, а она дралась больнее Пеи. Поэтому, когда Патрик видел, что Пей идёт драться, Сирочка бросался на землю, крепко, как мог, сжимал своё тело в ком, подгибая колени к животу, закрывал лицо и голову руками и молча отдавал бока и спину под кулаки брата. И всегда, чем терпеливее выносил он побои, тем больше выходил из себя Пей, порою он даже плакал и, пиная ногами тело брата, сам кричал: — Гусеница жалкая, – реви! Как-то раз Патрик нашёл подкову и подарил её Пейу, потому что тот всё равно отнял бы находку. Смягчённый подарком, Пей спросил его: — Больно я тебя как девчонку побил? — Больно! — ответил Патрик. Пей подумал, почесал голову и сказал: — Ну ничего, пройдёт! Он ушёл, а его слово что-то задело в душе Патрика, и он повторил вполголоса и с надеждой: — Пройдёт… Однажды он видел, как бабы-богомолки растирали усталые ноги крапивой, он тоже попробовал потереть ею избитые братом бока; ему показалось, что крапива сильно уменьшает боль, и с той поры после побоев он основательно прижигал ушибленные места пушистыми листьями злого, никем не любимого растения. Учился он плохо, потому что в школу приходил насыщенный опасениями побоев, уходил из неё полный обид. Его страх быть обиженным был ясен и вызывал у всех неодолимое желание надавать Сирочке тумаков. У Патрика оказался альт, учитель взял его в церковный хор. Дома пришлось бывать меньше, но зато он чаще встречался с товарищами по школе на спевках, а все они дрались не хуже Пейя. Старая деревянная церковь понравилась ему, в ней было множество тёмных уголков, и его всегда жутко тянуло заглянуть в их уютную, тёплую тишину. Он тайком ждал, что в одном из них найдёт что-то необычное, хорошее, оно обнимет его, ласково прижмёт к себе и расскажет нечто, как, бывало, делала его мать. Иконы были чёрные от долголетней слои сажи, осевшей на них, и все святые лики, добрые и строгие, одинаково напоминали бородатое, тёмное лицо дяди Паула. А в притворе церкви была картина, изображавшая, как святой поймал чёрта и бьёт его. Святой был тёмный, высокий, жилистый, с длинными руками, а чёрт – красненький, худощавый недоросточек, похожий на козлёнка. Сначала Патрик не смотрел на чёрта, ему даже хотелось плюнуть на него, а потом стало жалко несчастного чертёнка, и, когда вокруг никого не было, он тихонько гладил рукой искажённую страхом и болью козлиную мордочку нечистого. Так впервые родилось у мальчика чувство жалости. Нравилась ему церковь ещё и тем, что в ней все люди, даже известные крикуны и буяны, вели себя тихо и покорно. Громкий говор пугал Патрика, от возбуждённых лиц и криков он бегал и прятался, потому что однажды, в базарный день, видел, как мужики сначала говорили громко, потом начали кричать и толкать друг друга, а потом кто-то схватил кол, взмахнул им, ударил. Тогда раздался страшный вой, визг, многие бросились бежать, сбили Сирочку с ног, и он упал лицом в лужу, а когда вскочил, то увидал, что к нему идёт, махая руками, огромный мужик и на месте лица у него – ослепительно красное, дрожащее пятно. Это было так страшно, что Патрик взвизгнул и вдруг точно провалился в чёрную Я́му. Нужно было опрыскивать его водой, чтобы он пришёл в себя. Пьяных он тоже боялся, – мать говорила ему, что в пьяного человека вселяется бес. Сирочке казалось, что этот бес – колючий, как ёж, и мокрый, точно лягушка, рыжий, с зелёными глазами. Он залезает в живот человека, суетится там — и от этого человек бесится. Было в церкви ещё много хорошего. Кроме мира, тишины и ласкового сумрака, Патрику нравилось пение. Когда он пел не по нотам, то крепко закрывал глаза и, сливая свой голос с общей волной голосов так, чтобы его не было слышно, приятно прятал куда-то всего себя, точно сладко засыпал. И в этом полусонном состоянии ему всегда казалось, что он уплывает из жизни, приближается к другой, ласковой и мирной. У него родилась мечта, которую он однажды высказал дяде такими словами: — А можно так жить, чтобы и ходить везде и всё видеть, только бы меня никто не видал? — Невидимкой? — спросил кузнец. И, подумав, ответил: — Полагаю - что нельзя. С той поры, как всё село стало звать Патрика Сирочкой, дядя Паул называл его Крохой. Во всём человек особенный, кузнец и пьяный был не страшен, он просто снимал с головы шапку, ходил по улице, размахивая ею, высоким заунывным голосом пел песни, улыбался, качал головой, а слёзы текли из его глаз обильнее, чем у трезвого. Патрику казалось, что его дядя самый умный и добрый мужик в селе и с ним можно говорить обо всём, – часто улыбаясь, он почти никогда не смеялся, говорил же не торопясь, тихо и серьёзно. Иногда в кузне он говорил как бы сам для себя, не замечая племянника или забыв о нём, – это особенно нравилось Патрику. В речах своих он всегда спорил с кем-то, кого-то убеждал. — Проклятье, — не сердясь и негромко ворчал он, — ненасытная ты собачья пасть! Это я не работаю? Вот – глаза себе высушил, ослепну скоро –  чего ещё надо? Распроклятая ты жизнь-судьба тяжёлая, – ни красок, ни радости… Было похоже, как будто крёстный складывал песни, и Патрику казалось, что кузнец видит того, с кем говорит. Однажды он спросил: — Ты с кем говоришь? — Говорю с кем? — повторил кузнец, не взглянув на него, потом, улыбаясь, ответил: — С глупостью со своей говорю… Но беседовать с крёстным удавалось редко, в кузне всегда был кто-нибудь посторонний и часто вертелся кругом, точно кубарь, Пей, заглушая удары молотка и треск углей в горне звонким криком, — при брате Патрик не смел заглядывать к дяде. Ку́зница стояла на краю неглубокого оврага; на его дне, в кустах ивняка, Патрик проводил всё свободное время весной, летом и осенью. В овраге было мирно, как в церкви, щебетали птицы, гудели пчёлы и шмели. Мальчик сидел там, покачиваясь, и думал о чём-то, крепко закрыв глаза, или бродил в кустах, прислушиваясь к шуму в кузнице, и когда чувствовал, что дядя один там, вылезал к нему. — Что, крох? — встречал кузнец, прищуривая глаза, смоченные слезами. Однажды Патрик спросил кузнеца: — Нечистая сила ночью в церкви бывает? Подумав, кузнец ответил: — А с чего ему там не бывать? Она везде пролезет, ей легко… Мальчик приподнял плечи и круглыми глазами пытливо ощупал тёмные углы кузницы. — Ты не бойся их, бесов! — посоветовал дядя. Патрик вздохнул и тихо ответил: — Я не боюсь… — Они тебе не вредны! — уверенно объяснил кузнец, отирая глаза чёрными пальцами. Тогда Патрик спросил: — А как же Бог? — А он то что? — Зачем Бог чертей в церковь пускает? — Ему что? Бог церквам не сторож… — Он там не живёт? — Кто-Бог? К чему это! Ему, крох, везде место. Церковь – это для людей… — А люди для чего? — А люди – они, нужны… вообще, для всего! Без людей не обойдёшься, – н-да… — Они – это для Бога? Кузнец искоса посмотрел на племянника и не сразу ответил: — Конечно… Потом потёр руки о передник и, глядя в огонь горна, заговорил: — Я таких делов не знаю, крох… Ты лучше учителя спроси. А то попа… Патрик вытер нос рукавом рубахи, ответив: — Я боюсь их… — Лучше бы тебе не говорить такое! — серьёзно посоветовал дядя Паул. — Мал ещё. Лучше гуляй себе, здоровье нагуливай… Жить надо здорово; если не силён, работать не можешь, – совсем не сживёшься. Вот те и вся премудрость моя… А чего Богу нужно – нам неизвестно. Замолчав, он подумал, не отрывая глаз от огня, потом продолжал, серьёзно и отрывисто: — С одной стороны – ничего не знаю, с другой – не понимаю! «Всей премудростью раскрою», называется… Он оглянул кузницу и, заметив в углу мальчика, сказал: — Чего жмёшься? Я сказал – иди, гуляй… А когда Патрик робко пошёл вон, то кузнец прибавил вслед ему: — Искра в глаз попадёт, и будешь кривой. Кому такие нужны? При жизни мать рассказала Патрику несколько сказок. Рассказывала она их зимними ночами, когда метель, толкая избу в стены, бегала по крыше и всё ощупывала, как будто искала чего-то, залезала в трубу и плачевно выла там на разные голоса. Мать говорила сказки тихим сонным голосом, он у неё рвался, путался, часто она повторяла много раз одно и то же слово. Мальчику казалось, что всё, о чём она говорит, она видит во тьме, только как-то неясно видит. Беседы дяди Паула напоминали Патрику материны сказки; кузнец тоже, должно быть, видел в огне горна и чертей, и Бога, и всю страшную человеческую жизнь, оттого он и плакал постоянно. Патрик слушал его речи, легко запоминал их, они одевали его сердце в жуткий трепет ожидания, и в нём всё более крепла надежда, что однажды он увидит что-то не похожее на жизнь в селе, на пьяных мужиков, злых баб, крикливых ребятишек, нечто ласковое и серьёзное, точно церковная служба. У соседей кузнеца была слепая девочка Тамара. Патрик подружился с нею, водил её гулять по селу, бережно помогал ей спускаться в овраг и тихим голосом рассказывал о чём-то, пугливо расширяя свои водянистые глаза. Эта дружба была замечена в селе и всем понравилось, но однажды мать слепой пришла к дяде Паулу с жалобой, заявила, что Патрик напугал Тамару своими разговорами, теперь девочка не может оставаться одна, плачет, спать стала плохо, во сне мечется, вскакивает и кричит. — Что он ей наговорил – даже трудно понять, но только она всё о бесах бормочит и что небо чёрное, в дырах, а сквозь дыры виден огонь, бесы в них кувыркаются, дразнятся. Разве можно такое девочке рассказывать? — Подойдика сюда! — позвал дядя Паул племянника. И когда Патрик тихо подошёл из угла, он, положив ему на голову тяжёлую жёсткую руку, спросил: — Говорил ли ты всё это? — Говорил. — Зачем? — Не знаю… Кузнец, не снимая руки, оттолкнул голову мальчика и, глядя ему в глаза, серьёзно сказал: — Разве небо чёрное? Патрик тихонько пробормотал: — А какое же, если она не видит?.. — Кто? — Тамарка… — Да! — сказал кузнец и, подумав, спросил: — А огонь разве чёрный? Это ты зачем выдумал? Мальчик молчал, опустив глаза. — Ну, говори, – не раскисай, не бьют тебя! Зачем ты ей о таком болтаешь? — Мне её жаль, — шёпотом ответил Патрик. Кузнец легонько отодвинул его в сторону и сказал: — Больше с ней разговаривать ты не станешь, слышал? Никогда. А ты, тётка Риджуэллева, будь спокойна! Дружбу эту мы нарушим. — Трёпку бы надавать ему! — посоветовала мать слепой. — Девочка жила тихо, никому не мешала, а теперь отойти от неё нельзя… Когда Риджуэлльова ушла, кузнец молча взял Патрика за руку, вывел его за двор и там спросил: — Говори теперь толком — зачем пугал девчонку? Голос дяди звучал негромко, но строго. Патрик струсил и быстро, заикаясь, стал оправдываться: — Я – не пугал, я только так, – она всё жалуется: я, говорит, только чёрное вижу, а ты – всё… Я и стал говорить ей, что всё чёрное, чтобы она не завидовала… Я вовсе не пугал… Он всхлипнул, чувствуя себя обиженным. Дядя Паул тихо засмеялся. — Дурак! Ты бы подумал – ведь она всего три года как ослепла, – не слепой же родилась, после оспы это у неё. Значит, помнит она, что как светит. Какой ты всё-таки глупый! — Я не глупый, – она мне поверила! — возразил Патрик, вытирая глаза. — Ну, ладно. Только ты не водись с ней больше… Слышишь? — Не буду… — А что плачешь то? Ладно, – это ничего! Пусть думают, будто я тебя побил. Кузнец толкнул Патрика в плечо и, усмехаясь, добавил: — Жулики мы с тобой… Тогда мальчуган ткнулся головой ему в бок, спрашивая дрожащим голосом: — За что меня все обижают? — Не знаю, кроха, не знаю. — ответил дядя, подумывая. Обиды стали приносить мальчику какое-то удовольствие, в нём туманно назревало убеждение, что он не такой, как все, потому его и обижают. Село стояло на холме. За рекою тянулось заглатавшееся болото. Летом, после жарких дней, с топей поднимался лиловатый душный туман, а из-за мелкого леса всходила на небо красная луна. Болото дышало на село гнилым дыханием, посылало на людей тучи комаров, воздух аж ныл, плакал от их жадной суеты и тоскливого пения, люди до крови чесались, сердитые и жалкие. Ночами по болоту плутали синие дрожащие огни, говорилось, что это бесприютные души грешников; люди сокрушённо вздыхали, жалея о них, вот только не жалели друг друга. Но они могли жить дружно и весело, – Патрик однажды видел это. У богатого мужика Сумарокова загорелся ночью овин; мальчик выбежал на огород, влез на ветлу и с неё смотрел на пожар. Казалось ему, что в небе извивается многокрылое, гибкое тело страшной, дымно-чёрной птицы с огненным клювом. Наклонив красную, сверкающую голову к земле, Птица жадно рвёт солому огненно-острыми зубами, грызёт дерево. Её дымное тело, играя, вьётся в чёрном небе, падает на село, ползёт по крышам изб и снова пышно, легко вздымается кверху, не отрывая от земли пылающей красной головы, всё шире разевая яростный клюв. Перед лицом огня все люди стали маленькими, чёрными. Они брызгали на него водой, тыкали в пламя длинными шестами, вырывая из зубов пылающие снопы, топтали их ногами и тоже кашляли, фыркали, чихали, задыхаясь в жирном дыму. Кричали, выли, сливая свои голоса со свистом и воем огня, и всё ближе надвигались на него, окружая красную голову чёрным живым кольцом, точно затягивая петлю на её шее. Петля разрывалась там и тут, её снова связывали и всё крепче, более узко, стягивали; огонь свирепо метался, прыгал, его тело пухло, надувалось, извиваясь, как змея, желая оторвать от земли пойманную людьми голову, и, обессилев, устало и угрюмо падало на соседние овины, ползало по огородам, таяло, изорванное и слабое. — Дружней! — кричали люди, подбадривая один другого. — Воды́! — звенели голоса женщин. Женщины стояли цепью от пожара до реки, все рядом, чужие и родные, подруги и враги, и непрерывно по рукам у них ходили вёдра с водой. — Живо! Милые – живо! Было приятно и весело смотреть на эту хорошую, дружную жизнь в борьбе с огнём. Все подбадряли друг друга и хвалили за ловкость, силу, ругались ласково, крики были беззлобны – казалось, что при огне все увидели друг друга хорошими и каждый стал приятен другому. А когда, наконец, они победили огонь, им стало весело. Запели песни, засмеялись, захвастали друг перед другом своей работой, стали шутить, пожилые добыли водки и немножко выпили с устатка, а молодёжь почти до утра гуляла по улице, и всё было хорошо, как во сне. Патрик не слышал ни одного злого крика, не заметил сердитого лица; всё время, пока горело, никто не плакал от боли и обиды, никто не ревел звериным рёвом дикой злобы, готовой на убийство. На другой день он сказал дяде Паулу: — Как вчера было хорошо... — М-да, крох, хорошо!.. Ещё немного и огонь съел бы половину села. — Я – про людей! — пояснил мальчик. — Про то, как дружно взялись. Вот бы всегда так жить, – всегда бы горело! Кузнец подумал и удивлённо спросил: — То есть, это выходит – чтобы всегда пожары были? И, строго взглянув на Патрика, сказал, грозя ему пальцем: — Ты смотри не выдумай чего, на грех! Ишь – пожары ему приятны!