Лишняя сиротка

Когда Патрик закончил учёбу, кузнец сказал: — Ну и куда же мне теперь тебя деть? Здесь ты ни к чему. Когда поеду мехи покупать, свезу тебя, кроха, в город. — Сам повезёшь? — спросил Патрик. — Да сам. Жалко тебе будет с села уезжать? — Нет. Тебя – жалко… Кузнец сунул в горн кусок железа и, поправляя щипцами угли, задумчиво отозвался: — Меня жалеть не стоит, я – большой… Мужик, – как все. — Ты лучше всех! — тихо молвил Патрик. Дядя Павел, по-видимому, не услышал его слов, он не ответил, вынул из огня раскалённое железо, прищурил глаза и стал ковать, брызгая красными искрами. Потом вдруг остановился, медленно опустил руку с молотом и, усмехаясь, сказал: — Поучить бы тебя надо чему-нибудь… Патрик насторожился, ожидая поучения. Но кузнец снова сунул железо в огонь, вытер слёзы на щеках и, глядя в горн, забыл о племяннике. Пришёл мужик, принёс лопнувшую шину. Патрик спустился в овраг, сел там в кустах и просидел до заката солнца, ожидая, не останется ли дядя один в кузнице. Этого не случилось. День отъезда из села стёрся в памяти мальчика, он помнил только, что когда выехали в поле – было темно и странно тесно, телегу сильно встряхивало, по бокам вставали чёрные, неподвижные деревья. Но чем дальше ехали, земля становилась обширнее и светлее. Дядя всю дорогу угрюмился, на вопросы отвечал неохотно, кратко и невнятно. Ехали целый день, ночевали в маленькой деревне, ночью кто-то долго и хорошо играл на гармонике, плакала женщина, порою сердитый голос вскрикивал: — Замолчи! И матерно ругался. Дальше поехали той же ночью. Две собаки провожали их, с визгом катаясь во тьме вокруг телеги, а когда выехали из деревни, в лесу, с левой стороны от дороги, угрюмо жалобно кричала выпь. — Дай Бог на счастье! — пробормотал кузнец. Патрик заснул и проснулся, когда дядя легонько постукивал его кнутовищем по ногам. — Гляди, крох, – эй! Сонным глазам мальчика город представился подобным огромному полю гречихи; густое, пёстрое, оно тянулось без конца, золотые главы церквей среди него – точно жёлтые цветы, тёмные морщины улиц — как межи. — Ого-о! — сказал Патрик, когда присмотрелся. Город, вырастая, становился всё пестрей. Зелёный, красный, серый, золотой, он весь сверкал, отражая лучи солнца на стёклах бесчисленных окон и золоте церковных глав. Он зажигал в сердце ожидание необычного. Стоя на коленях, Патрик держался рукою за плечо дяди и неотрывно смотрел вперёд, а кузнец говорил ему: — Живи так – сделал, что назначено, а сам после в сторону. Бойких людей опасайся: из десятка бойких — один, может, добьётся, девять — разобьётся. Говорил он нерешительно, как будто сомневаясь — то ли говорит, что нужно? Патрик слушал его чутко, серьёзно, ожидая услышать какие-то особенные слова против опасностей новой жизни. Кузнец вздохнул и продолжал более твёрдо, более уверенно: — Меня, кроха, один раз чуть розгами не выпороли в волости, да. Женихом был я тогда, – мне венчаться надо, а они меня – пороть! Им всё равно на это, мол, чужих делов не разбирают. А то я губернатору жалобу подавал – кроме побоев, три с половиной месяца в остроге держали. Большие удары перенёс, даже кровью блевал, и глаза вот с той поры слезятся. Один полицейский, рыжеватый такой, большого роста, чем-то всё по голове меня тюкал. — Ну, — тихонько сказал Патрик, — ты про это не говори… — Да ведь что ещё-то скажешь? — воскликнул дядя Паул с усмешкой. — Нечего, кроха, сказать. Патрик уныло опустил голову. На встречу им подвигались отдельные дома, чумазые, окутанные тяжёлыми запахами, вовлекая лошадь и телегу с седоками всё глубже в свои спутанные сети. На красных и зелёных крышах торчали бородавками трубы, из них подымался голубой и серый дым. Иные трубы высовывались прямо из земли; уродливо высокие, грязные, они дымили густо и черно. Земля, плотно утоптанная, казалась пропитанной жирным дымом, отовсюду, тиская воздух, лезли тяжёлые, пугающие звуки, – ухало, гудело, свистело, бранчливо грохало железо… Дядя сказал: — Это еще не город, это — фабрики. Втянулись в широкую улицу, застроенную деревянными домами. Окрашенные в разные краски, пожилые, коренастые, они имели вид мирный и уютный. Особенно хороши были дома с палисадниками, точно подпоясанные зелёными фартуками, чистые и весёлые. — Сейчас приедем! — сказал кузнец, поворачивая лошадь в узкий проулок. — Ты, кроха, не бойся… Он остановил лошадь у открытых ворот большого дома, спрыгнул на землю и ушёл во двор. Дом был старый, весь покривился, под окнами выпучило брёвна, окна были маленькие, тусклые. На большом, грязном дворе стояло много пролёток, четыре мужика, окружив белую лошадь, хлопали её ладонями и громко кричали. Один из них, фигурестый, крупный, с пепельно-русыми волосами, и светлым лицом. Но увидав его взору дядю Паула, широко размахнул руками и закричал: — А-а! …В тесной и тёмной комнате пили чай, руссый хохотал и вскрикивал так, что на столе звенела посуда. Было душно, крепко пахло горячим хлебом. Патрику хотелось спать, и он всё поглядывал в угол, где за грязным пологом стояла широкая кровать со множеством подушек. Летало много больших, чёрных мух, они стукались в лоб, ползали по лицу, досадно щекотали вспотевшую кожу. Патрик стеснялся отгонять их. — Мы тебя пристроим! — кричал ему русый, весело кивая головой. – Наталья! За Матвеичем послала? Полная, чернобровая женщина с маленьким ртом и высокою грудью звучно ответила: — Который раз спрашиваешь… — Павлюх, друг, – Наталья-то! Меды сотовые! — оглушительно кричал русый. Дядя Паул, тихонько посмеиваясь, как будто боялся взглянуть на женщину, а она, пододвигая Патрику горячую ржаную лепёшку с творогом, говорила ему: — Ешь больше!.. В городе надо много есть… Патрик изнемогал от подавляющего ощущения сытости, но не смел отказаться и покорно жевал всё, что ему давали. — Ешь! — кричал русый и рассказывал дяде Паулу: — Это, я тебе скажу, счастье. Всего неделю как его лошадь задавила ту мальчишку! Шёл он в трактир за кипятком, вдруг… Незаметно и неслышно явился ещё человек, яркий, вот только — маленький, худой, в тёмных очках на остром носу и с длинным рогами колючих волос. — В чём дело, людие? — негромко спросил он. Хозяин вскочил со стула, закричал, захохотал, а Патрику стало жутко. Человек назвал хозяев и дядю Паула людями и этим как бы отделил себя от них. Сел он не близко к столу, потом ещё отодвинулся в сторону от кузнеца и оглянулся вокруг, медленно двигая тонкой, сухой шеей. На голове у него, немного выше лба, над правым глазом, был большой шрам, маленькое острое ухо плотно прильнуло к черепу, точно желая спрятаться в уложенной бахроме медовых волос. Он был серый, какой-то пыльный. Патрик незаметно старался рассмотреть под очками глаза, но не мог, и это тревожило его. Русый хозяин кричал: — Понимаешь — сирота! — Это – козырь! — заметил человек с шрамом. Он сидел, упираясь маленькими тёмными руками в свои острые колени, говорил немного, и порою Патрик слышал какие-то особенные слова. Наконец он сказал: — На том и кончено… Дядя Паул тяжело пошевелился на стуле. — Вот ты, кроха, при месте… А это хозяин твой… Человек с шрамом на голове сквозь чёрные очки посмотрел на Патрика и сказал: — Меня зовут Торд Ларссонов… Отвернулся, взял стакан, бесшумно выпил чай, встал, молча поклонился и вышел. Потом Патрик с дядей сидели на дворе, в тени около конюшен, и кузнец говорил осторожно, точно щупая словами что-то непонятное ему. — Наверное – тебе хорошо будет у него… Кроха – судьбе отслужил, прошёл сквозь все грехи, живёт, чтобы маленький кусочек съесть, ворчит-мурлыкает, вроде сытого кота… — А он – не колдун? — спросил мальчик. — Зачем? В городах, надо думать, колдунов нет. Но, подумав, кузнец добавил: — Однако всё равно. И колдун — человек. Ты главное вот что знай: город — опасен, он вон как приучает людей: жена у человека на богомолье ушла, а он сейчас на её место стряпуху посадил и балуется. А хозяин такого примера показать не может… Я и говорю, что, мол, тебе с ним славно будет, надо думать. Будешь ты жить за ним, как за кустом, сидя да поглядывай. — А как он умрёт? — опасливо спросил Патрик. — А вот это, не скоро… Голову ты себе лучше маслом смазывай, чтобы вихры не торчали… Дядя заставил Патрика проститься с хозяевами и повёл его в город. Патрик смотрел на всё совиными глазами и жался к дяде. Хлопали двери магазинов, визжали блоки; треск пролёток и тяжёлый грохот телег, крики торговцев, шарканье и топот ног — все эти звуки сцепились вместе, спутались в душное, пыльное облако. Люди шли быстро, точно боялись опоздать куда-то, перебегали через улицу под мордами лошадей. Неугомонная суета утомляла глаза, мальчик порою закрывал их, спотыкался и говорил дяде: — Иди скорее… Ему хотелось придти куда-нибудь к месту, в угол, где было бы не так шумно, суетно и жарко. Наконец вышли на маленькую площадь, в тесный круг старых домов; было видно, что все они опираются друг на друга плотно и крепко. Среди площади стоял фонтан, на земле лежали сырые тени, шум здесь был гуще, спокойнее. — Гляди, — сказал Патрик, — одни дома, заборов и вовсе нет… Кузнец, вздохнув, ответил: — Читай вывески — где тут Раннжеловская лавка? Вышли на середину площади, встали у фонтана, и Патрик, оглядываясь, зашевелил губами. Вывесок было много, они покрывали каждый дом, как пёстрые заплаты кафтан нищего. Когда на одной из них мальчик увидал нужную фамилию, он зябко вздрогнул и, ничего не сказав дяде, стал внимательно осматривать вывеску. Маленькая, изъеденная ржавчиной, она помещалась над дверью, которая вела куда-то вниз, в тёмную дыру, а перед дверью на тротуаре была яма, с двух сторон ограждённая невысокой железной решёткою. Дом, где помещалась лавка, трёхэтажный, грязно-жёлтый, с облупившеюся штукатуркой. Лицо дома подслеповатое, хитрое, неласковое. Спустились к двери по каменным ступеням – их было пять, – кузнец снял картуз и осторожно заглянул в лавку. — Входите! — раздался внятный голос. Хозяин сидел за столом у окна и пил чай. На голове у него была надета шёлковая чёрная шапочка без козырька, а под ней, словно кошачьи уши, выглядывали к верху две пряди медовых волос. Сходные с рогами черта.Раньше он плохо его рассмотрел, от недосыпания. — Бери стул, крестьянин, садись, выпей чаю. Мальчик, дай стакан, — вон там, на полке… Хозяин протянул руку в тёмную глубину лавки, Патрик посмотрел туда, но никого не увидел. Тогда хозяин обратился к нему: — Ну, что же ты! Разве ты не мальчик? — Не привык ещё. — тихо сказал дядя Паул. Рогатый снова взмахнул рукой. — Вторая полка направо. Хозяина надо понимать с полуслова — такое правило. Кузнец вздохнул. Патрик нащупал в сумраке посуду и быстро, спотыкаясь о груды книг на полу, подал стакан хозяину. — Поставь на стол... А блюдечко? — Вот же ж! — воскликнул дядя Паул. — Как же ты, про блюдечко-то забыл?.. — Придётся очень долго его учить! — сказал хозяин, внушительно взглянув на кузнеца. — Теперь, мальчик, обойди лавку и заметь себе на память, что где лежит… Патрик почувствовал, как будто в тело его забралось что-то повелительное и властно двигает им, куда хочет. Он съёжился, втянул голову в плечи и, напрягая зрение, стал осматривать лавку, прислушиваясь к словам хозяина. В лавке было прохладно, сумрачно. Узкая, длинная, как могила, она тесно заставлена полками, и на них, туго сжатые, стояли книги. На полу тоже валялись связки книг, в глубине лавки, загромождая заднюю стену, они поднимались грудой почти до потолка. Кроме книг, Патрик нашёл только лестницу, зонт, галоши и белый горшок с отбитой ручкой. Было много пыли, и, должно быть, это от неё исходил тяжёлый запах. — Я человек одинокий, тихий, и, если он угодит мне, может быть, я его сделаю совершенно счастливым. Всю жизнь я прожил честно и прямоверно; нечестного – не прощаю и, будет что заметить, передам суду. Так как в эти дни судят и малолетних, для чего образована тюрьма, именуемая колонией для малолетних преступников – для воришек… Слова его, серые и тягучие, туго опутывали Патрика, вызывая в нём пугливое желание скорее угодить рогатому, понравиться ему. — Прощайся, мальчику надо заняться делом. Дядя Паул встал, вздохнув. — Ну, крох… вот, значит, живи! Слушайся хозяина… Он плохого тебе не желает – зачем ему это? Не скучай… — Ладно! — сказал Патрик. — Надо говорить – хорошо, а не ладно! — поправил хозяин. — Хорошо! — быстро повторил Патрик. — Ну, прощай! — положив на плечо ему жёсткую руку, сказал кузнец и, тряхнув племянника, ушёл, точно остерегался чего-то. Патрик вздрогнул, стиснутый холодной печалью, шагнул к двери и вопросительно остановил круглые глаза на жёлтом лице хозяина. Рогатый потёрывал пальцами свой подбородок, глядя на него сверху вниз, и мальчику показалось, что он видит большие, тускло-чёрные глаза. Несколько секунд они стояли так, чего-то ожидая друг от друга, и в груди мальчик трепетно забился ещё неведомый ему страх. Но рогатый взял с полки книгу и, указывая на обложку пальцем, спросил: — Это какая цифра? — 1873, — ответил Патрик, низко опустив голову. — Так. Хозяин коснулся сухим пальцем подбородка Патрика. — Смотри на меня. Мальчик разогнул шею и торопливо пробормотал, закрыв глаза: — Дяденька, я всегда буду слушаться… — И замер, ничего не видя. — Подойди сюда… Рогатый сидел на стуле, упираясь ладонями в колени. Он снял с головы шапочку и подправил пряди влос пальцами. Очки его съехали на конец носа, он смотрел в лицо Патрика через них. Теперь у него две пары глаз; настоящие маленькие, неподвижные, тёмно-серого цвета, с красными веками. — Тебя часто били? — Часто. — тихо сказал Патрик.  —  Кто? — Мальчишки… Хозяин опустил очки на глаза, пожевал светлыми губами и сказал: — Мальчишки и здесь драчуны, ты с ними не связывайся, слышишь? — Слышу. — Опасайся их! Озорники и воришки. Ты знай – я тебя дурному не научу. Я человек хороший, меня надо любить. Будешь меня любить – тебе хорошо будет со мной. Понял? — Понял. Лицо хозяина стало прежним. Он взял Патрика за руку и повёл его в глубину лавки, говоря: — Вот – видишь – книги. На каждой поставлен год, в каждом году по двенадцать книг. Подбери их в порядке. Как ты это сделаешь? Патрик подумал и робко ответил: — Не знаю… — А я тебе не скажу. Ты грамотный и должен сам догадаться… Сухой, ровный голос точно пронзал на сквозь мальчика. Сдерживая слёзы, он стал развязывать пачки и каждый раз, когда книга шлёпалась на пол, вздрагивал, оглядывался. Хозяин сидел за столом и писал. Тонко скрипело перо. Мимо двери быстро мелькали ноги, их тени падали в лавку и прыгали по ней. Из глаз Патрика, одна за другой, покатились слёзы, он испугался их, быстро вытер лицо пыльными руками и, полный тёмного страха, напряжённо стал разбирать книги. Сначала это было трудно, но через несколько минут он уже стал погружаться в знакомое ему состояние бездумья, в привычную пустоту, которая властно охватывала его после побоев и обид, когда он сидел одиноко где-нибудь в углу. Глаза его ловили цифру года, название месяца, руки машинально укладывали книги в ряд; сидя на полу, он равномерно раскачивал своё тело и всё глубже опускался в спокойный омут полусознательного отрицания действительности. И, как всегда, в такие минуты, глубоко в нём угасала смутная надежда, разгоралось ожидание чего-то иного, не похожего на окружающее. Иногда в памяти вспыхивало ёмкое слово: «Пройдёт…» Оно тепло обнимало сердце обещанием необычного, руки мальчика невольно начинали двигаться быстрее, и ход времени становился незаметен. — Вот видишь, – понял, как нужно делать! Патрик вздрогнул, он не слышал, когда подошёл рогатый, и, посмотрев на свою работу, спросил: — Так? — Бессомненно. Чаю хочешь? — Не хочу. — Должен говорить: спасибо, или благодарю вас, а не не хочу! — сказал хозяин. — Работай… И ушёл. Взглянув вслед ему, Патрик увидел в лавке пожилого человека без усов и бороды, в круглой шляпе, сдвинутой на затылок, с палкой в руке. Он сидел за столом, расставляя чёрные и белые штучки. Когда Патрик снова принялся за работу – стали раздаваться отрывистые возгласы гостя и хозяина: — Тур… — Шах королеве… В лавку устало опускался шум улицы, странные слова тали в нём, точно лягушки на болоте. «Чего они делают?» – опасливо подумал мальчик и тихонько вздохнул, чувствуя, что отовсюду на него двигается что-то особенное, но не то, чего он робко ждал. Пыль щекотала нос и глаза, хрустела на зубах. Вспомнились слова дяди о старике: «Будешь ты жить за ним, как за кустом…» Темнело. — Шах и мат! — густо крикнул гость, а хозяин, щёлкнув языком, громко приказал: — Мальчик, лавку запирать! Рогатый занимал две маленькие комнаты в третьем этаже того же дома, где помещалась лавка. В первой комнате с окном стоял большой сундук и шкаф. — Здесь будешь спать. — сказал хозяин. Два окна второй комнаты выходили на улицу, из них было видно равнину бугроватых крыш и розовое небо. В углу перед иконами дрожал огонёк в синей стеклянной лампаде, в другом стояла кровать, покрытая красным одеялом. На стенах висели яркие портреты царя и генералов. В комнате было тесно, но чисто и пахло, как в церкви. Стоя у двери, Патрик осматривал жилище хозяина; рогатый стоял рядом с ним и говорил: — Заметь порядок вещей, и чтобы всегда было так, как есть. У стены помещался широкий чёрный диван, круглый стол, вокруг стола три стула, тоже чёрных. Этот угол комнаты имел вид печальный и зловещий. Вошла высокая белолицая женщина, с овечьими глазами, она спросила тихим, певучим голосом: — Подавать ужин? — Давай… подавайте, Влада Петровна… — Новый мальчик? — Да. Зовут – Патрик… Женщина ушла. — Притвори дверь! — сказал рогатый, и когда Патрик сделал это, он продолжал, понизив голос: — Она – хозяйка квартиры, я у неё снимаю комнаты с обедом и ужином, понял? — Понял… — А у тебя один хозяин – я. Понимаешь? — Да, — ответил Патрик. — Значит, ты должен слушаться только меня… Ступай в кухню, умойся. Умываясь, Патрик незаметно старался рассмотреть хозяйку квартиры, женщина собирала ужин, раскладывая на большом подносе тарелки, ножи, хлеб. Её большое круглое лицо с тонкими бровями казалось добрым. Гладко причёсанные тёмные волосы, немигающие глаза и широкий нос вызывали у мальчика догадку: «Смирная…» Заметив, что она, плотно сжав тонкие, красные губы, тоже следит за ним, он смутился и пролил воду на пол. — Подотри! — сказала она не сердито. — Тряпка под стулом. Когда он вошёл в комнату, рогатый осмотрел его и спросил: — Что она тебе говорила? Но Патрик не успел ему ответить – женщина внесла поднос, поставила его на стол и сказала: — Ну, я ухожу… — Хорошо. — ответил хозяин. Она подняла руку, пригладила волосы на виске – пальцы у неё были длинные – и ушла. Сели ужинать. Хозяин ел не торопясь, тихо прожёвывая, порою устало вздыхал. Когда стали есть мелко нарубленное жареное мясо, он сказал Патрику: — Видишь, какая хорошая пища? Я всегда ем только полезное… После ужина он приказал Патрику отнести посуду в кухню, научил его зажигать лампу, потом сказал: — Теперь спи. В шкафе лежит простыня, подушка и одеяло. Это – твоё. Завтра я куплю тебе хорошую одежду. А теперь иди! Когда, полусонный от тягостных ощущений, мальчик лёг, хозяин вышел к нему и спросил: — Хорошо? На постель было жёстко, но Патрик ответил: — Хорошо… — Если жарко – отвори окно. Патрик немедленно сделал это. Окно выходило на крышу соседнего дома. На ней – трубы, четыре, все одинаковые. Посмотрел на звёзды тоскливыми глазами робкого зверька, посаженного в клетку, но звёзды ничего не говорили его сердцу. Свалился на кровать, закутался с головой одеялом и крепко закрыл глаза. Стало душно, он высунул голову и, не открывая глаз, прислушался – в комнате хозяина раздался сухой, внятный голос: — «Живый в помощи вышнего, в крове бога небесного…» Патрик понял, что рогатый читает псалтырь… И, чутко вслушиваясь в знакомые, но непонятные слова царя Давида, мальчик заснул.