Письма ненаписанные, письма непрочитанные

      Летние сумерки, неуверенные и робкие, окончательно сдались под натиском ночи. Она, пробуя свои силы, отвоевала сначала дальние углы комнаты, затем смелее, шаг за шагом заставила отступить последние лучи закатного солнца. И наконец, вовсе не скрываясь, густой темнотой объявила себя хозяйкой в комнате.              Граф, поглощенный своими мыслями, пропустил и недолгую борьбу тьмы и света, и поражение последнего. Говорят, так и приходит старость. Вот, кажется, лишь секунду назад ты был молод, и жизнь кипела вокруг тебя, в тебе, сверкала и обжигала, а ты и не замечал, принимал как должное. А вот, вдруг, в миг, стоило лишь потерять бдительность, и ты старик, наполненный усталостью, слабостью и сожалениями. Атос тряхнул головой и грустно улыбнулся – ну что за мысли? Ему все-таки до старости еще далеко. Он еще полон сил и куда больше вовлечен в жизнь, чем тогда. Тогда… Атос еще раз качнул головой.              Граф отложил перо и протянул руку за колокольчиком, но на секунду замер, перед тем, как позвонить. Посидеть еще в темноте и покое было заманчиво. Но он и так непростительно долго откладывал то, чем планировал заняться. Привычный негромкий звон в этот раз прозвучал резко, окончательно выдернув Атоса из оцепенения. На пороге появился Гримо.       Пока слуга зажигал свечи, Атос подошел к окну и распахнул створки. Прохладный вечерний воздух пах летом и свежестью. Смешиваясь с запахом свечей и книг, он становился запахом дома, превращался в груди в спокойную радость.       Атос был счастлив. Он не ожидал, что спокойная жизнь землевладельца может приносить радость ему, человеку, который в последнюю очередь ожидал увидеть радость и спокойствие своими спутниками. Конечно, главный виновник душевного равновесия графа сейчас сладко спал в своей комнате, в чистом детском сне снова переживая события беззаботного дня. Граф и сам удивлялся тому, как отзывалось его сердце радостью каждый раз, когда на вопрос: «Что же вам снилось сегодня, Рауль?» – ребенок рассказывал о смешном лохматом щенке, норовившем лизнуть его в нос. Об огромных, размером с сокола, красно-желтых бабочках, поселившихся в оранжерее и о том, как ворчал Гримо, гоняясь за ними в попытке прогнать. О том, как легко подружиться с серебристыми рыбками и веселыми русалками (они совсем-совсем не страшные!), если только научиться дышать под водой. И каждый раз отец благодарил бога за то, что сыну его неведомы еще ночные кошмары, и в глубине души надеялся, что так будет всегда. Хоть и понимал, что не будет.       Атос был счастлив, но Атос знал, что крошечное облачко, почти незаметное над гладью усмиренных страстей, всегда ждёт, грозит однажды накрыть его хрупкий, драгоценный мир неведомой бедой. Атос вздохнул, и облачко, будто подхваченное его дыханием, послушно скрылось. Тревога отступила, но грусть осталась. Мысли сами собой вернулись к тому времени, родом из которого была его тревога. От мыслей о Рауле, горячо любимом сыне, граф незаметно перешел к мыслям о д'Артаньяне, которого любил по-другому, но не меньше, чем Рауля. Последнее время он все чаще вспоминал старого друга. Новая жизнь завладела графом полностью, отдалив от него воспоминания о тех страшных, тяжелых годах его жизни, когда он скрывал израненное сердце под мушкетерским плащом.       И среди этих воспоминаний друзья занимали первое и главное место в его сердце. Атос поддерживал связь с Арамисом – они обменивались письмами, пусть нечасто, но все же достаточно регулярно. Дважды аббат д'Эрбле даже приезжал в Бражелон. От Портоса он тоже получил пару писем. Но Д'Артаньян…       Как же так вышло, что самый дорогой, самый близкий его друг оказался единственным, с которым связь прервалась совсем? Атоса мучило чувство вины. Он уезжал из Парижа, как ему казалось тогда, чтобы окончательно кануть в небытие. Чувство стыда и осознание своей ничтожности стали причиной того, что он исчез из жизни д'Артаньяна. И чем больше проходило времени, тем тяжелее становилось бремя вины и неловкости. Но в последние дни Атос обнаружил, что все чаще думает о друге. Во время урока фехтования с Раулем, объясняя прием, он вдруг вспоминал, как объяснял это же молодому гасконцу. И Рауль удивлённо наблюдал, как опекун обрывает речь на полуслове и медленно опускает рапиру. В другой раз, увидев скачущего галопом всадника, граф чувствовал, как сердце пропускает удар, потому что что-то в манере того держаться в седле напоминало д'Артаньяна. На днях в Блуа какой-то крестьянин показался до того похожим на Планше, что Атос чуть не бросился к нему, лишь в последний момент осознав свою ошибку. А вчера, когда они с Раулем возвращались из Лавальера, у них спросил дорогу путник. Его гасконский выговор в первые мгновения буквально выбил Атоса из колеи.       Все это неспроста. Атос чувствовал, что ему необходимо написать д'Артаньяну. Но раз за разом откладывал это, находил оправдания и не находил слов. А сегодня пришло письмо от Арамиса. Среди прочего друг упоминал и о выдающейся храбрости д’Артаньяна в последнем походе, о его ранении и благополучном выздоровлении. И откуда только господину аббату известно все обо всем? Впрочем, Арамис всегда умел находить нужные ему сведения. Его обширная корреспонденция не раз становилась поводом для шуток. Портос бы не удержался от намека:       – Арамис, вам не кажется, что иметь столько кузин неприлично?       – Портос, вы несправедливы, – вступил в голове Атоса д’Артаньян, – это может быть очередной издатель. Будь у меня столько издателей, только из моих книг можно было бы построить недурственные укрепления на манер Ла-Рошельских: вот хоть второй форт Сен-Жерве! – Удивительно, друг способен рассмешить его, даже когда его голос доносится через сотни лье и десяток лет.       Нет, ему непременно нужно написать д’Артаньяну. Пока не поздно. Ему ли не знать, насколько непредсказуемой может быть жизнь. Д’Артаньян рискует своей каждый день. Да и сам он может ли быть уверен в том, что завтра роковая случайность не оборвет его собственную. Пожар, неведомая хворь, несчастный случай на охоте… Хотя последнее – вряд ли, это было бы слишком иронично, гасконец бы оценил. Атос едва сдержал нервный смешок.       Граф решительно вернулся за стол, взялся за перо и вывел своим ровным почерком:       «Дорогой мой друг!»       Удивительно, но стоило только первым буквам появиться на листе, как исчезла с глади воспоминаний туманная дымка – милосердный подарок времени и неизбежная плата за душевный покой. Атос лишь усилием воли остановил руку, которая намеревалась вывести некогда такое естественное «Сын мой». Так он звал д’Артаньяна тогда. Но сейчас он не вправе позволить себе эти слова. Может быть, даже слово «друг» – это теперь слишком? Мысль испугала. Все эти годы слова «д'Артаньян» и «друг» были так неразрывно связаны для него, и связь эта, оказывается, поддерживала устойчивость его мира.       «Я прошу у вас прощения за то, что так долго не давал о себе знать».       Десять лет. Целых десять лет он так боялся… Чего?       «Наследство, которое так неожиданно на меня свалилось, потребовало от меня покинуть службу, покинуть…»       Перо споткнулось на этом слове, кляксы едва удалось избежать. Покинуть? Бежать! Снова бежать. Второй раз. Исчезнуть, раствориться, сгинуть. Все равно где, лишь бы подальше ото всех. От того, кто с каждым разом все безыскусней будет прятать тревогу за наигранной веселостью. От того, кто будет страдать, наблюдая за падением друга, не в силах помочь и спасти.       Атос помнил, как, используя каждую возможность, д’Артаньян сопровождал его в тавернах и кабаках, пил с ним в квартире на Феру. Падал с ног от усталости после тяжелого дежурства, отменял свидания, менял график караулов (думал, наверное, что проворачивает это незаметно), но каждый раз находил его, чтобы не оставлять одного, не дать совершить глупость. Обжигающая смесь стыда, раздражения и признательности докатилась волной из глубины памяти, разлилась в груди. Только теперь – куда меньше раздражения, куда больше признательности.       «… вас и поселиться в небольшом поместье Бражелон близ Блуа...»       Он приехал в имение в начале лета. Бражелон предстал перед ним в прекраснейшем из возможных своих видов. Но Атос едва был способен оценить окружающую красоту. Он был занят, слишком занят. Граф горько улыбнулся. Эгоистично оплакивал себя, упивался презрением к себе, прикладывал невероятные усилия, чтоб сжить себя со свету. Он старался, и, несомненно преуспел бы, если бы вдруг не обнаружил, что как для человека, решившего, что больше не принадлежит миру живых, этот мир интересует его подозрительно сильно. Океан отчаяния значительно обмелел в сравнении с первыми годами после…       Пламя свечи нервно подрагивало в такт его участившемуся сердцебиению. Пришли в движение тени на стенах, воспользовавшись неуверенностью света – призраки прошлого? Отражения его былых терзаний?       В последние годы тени отступили. Ему удавалось отгонять их, находить спасительный свет в улыбке сына. Только иногда они врывались в его сны, влекли назад, напоминали об ошибках, погружали в состояние отчаяния, которое лишало воли своей безысходностью. Когда-то рука друга на плече и успокаивающий шепот вырывали его сознание из цепких лап непрошенных образов. Теперь он и сам находил в себе силы раз за разом оставлять кошмары во мраке самых темных ночей.       «Десять лет не прошли незамеченными, я изменился, превратился в настоящего сельского жителя, д’Артаньян. Возможно, вы удивитесь, но оказалось, что выращивать ирисы – не такое уж скучное занятие. Не сравнится с нашими былыми приключениями, но и мне уже, слава богу, не двадцать лет».       Как же нелегко давались строки. Вот уже не меньше часа прошло, а он так и не решился рассказать о главной перемене в своей жизни. Да и как рассказать в письме о том, что перевернуло мир, разделило его на до и после? Как объяснить, какое место занимает теперь ребенок в его жизни и, что не менее сложно, в его доме.       Господи, это ведь д’Артаньян! Скажи он ему лично, что бы тот сделал? Взглянул бы чуть пристальней, кивнул бы головой и… Отправился бы учить Рауля чему-то, что лишь с большой натяжкой можно было бы назвать безопасным занятием для восьмилетнего ребенка. А все, что Атос не скажет, его друг поймет и так.       «Я взял на воспитание сироту, которого оставили у двери сельского священника. Мальчика зовут Рауль».       Сколько всего в этих строках! Вновь обретенная жизнь, надежда, пробуждение, исцеление…       «Полагаю, его ждет военная карьера, и я был бы счастлив, если бы он имел возможность узнать вас, чтобы в будущем ваш пример и ваш совет помогли воспитать в нем воина».       А ведь его исцеление началось раньше. До Рауля, до Бражелона, до Армантьера… Неожиданный порыв ветра, принесший неведомо откуда запах влажной травы и речного ила, загасил свечу на столе. Граф вздрогнул и сам отругал себя за чрезмерную впечатлительность. Всего лишь ветер, всего лишь разыгравшееся воображение. Нет уж! Атос из прошлого пережил встречу со своим кошмаром и выжил. Граф де Ла Фер в настоящем зажег свечу. А ведь гасконцу все-таки удалось его спасти. Только понял это Атос далеко не сразу. Он выжил, потому что ему было ради чего жить. Он жил из страха за жизнь дорогого ему человека, из чувства долга перед друзьями.       «Я очень часто вспоминаю годы, прожитые бок о бок с вами, Портосом и Арамисом. И воспоминания эти поддерживают меня в моменты уныния, вселяют уверенность в завтрашнем дне».       В едва слышном потрескивании пламени Атосу слышатся звуки выстрелов. Будто сквозь время он чувствует свою почти сказочную неуязвимость. Вот рядом с ним д’Артаньян. Он обнажает шпагу:       – Господа ларошельцы! Мне, право, жаль, что вы так мало цените нашего великого кардинала. Он так великодушен, что готов помиловать не только вас, но и, хотелось бы думать, нас, – гасконец весел и возбужден. Он знает, откуда-то они все знают, что сегодня их не убьет ни вражеское оружие, ни собственная дерзость.       – Грехи-то уж нам хотя бы отпустит, – невозмутимо добавляет Арамис, но в глазах та же отчаянная вера в успех.       – По дороге на эшафот, – хохочет Портос. – Атос, берегитесь! Он оборачивается вовремя, всегда вовремя. Удар отражен играючи. Он не может умереть, покуда у него есть враги, которые угрожают его друзьям, покуда у него есть друзья, нуждающиеся в его помощи.       Огонек свечи выровнялся, шипение стихло, видимо, прогорел отсыревший кусочек фитиля. Что ж, пора заканчивать это такое короткое, но такое долгое письмо.       «Друг мой, надеюсь, что вы навестите меня, когда сможете. Мои двери всегда открыты для вас».       Неровный стук сердца отдавался в кончиках пальцев, будто несказанные слова просились на бумагу. Осознание того, что он мог потерять, а, возможно, уже потерял, признательность и любовь, страх и грусть – все это было в словах, неуместных в письме, опоздавшем на десять лет. Они были как пламя свечи – теплое там, где только зарождается, но обжигающее там, где становится практически невидимым.       Атос отложил перо и провел рукой сквозь вытянувшийся огонек свечи. Несколько лет назад он, не подумав, показал этот фокус Раулю. Увидев блеск в широко раскрывшихся глазах ребенка, Атос выругался про себя. Но переживал он зря. Рауль, рассудительный и осторожный, уже имел возможность испытать, насколько опасен может быть огонь. И весь восторг, все изумление предназначались самому графу. Кажется, мальчик решил, что опекун бессмертен. Нет, свою ошибку граф тут же исправил – рассказал о том, каким разным может быть пламя: грозным разрушительным бедствием, но и послушным инструментом в руках того, кто знает, как его использовать. И прочитал небольшую лекцию о том, насколько важны знания, как, сочетаясь с храбростью и силой, повышают шансы на успех любого начинания. Он даже разрешил Раулю проверить самому, но восхищение и вера в его неуязвимость из глаз сына никуда не делись.       Как не исчезли они и из глаз д’Артаньяна. Даже тогда, когда ошарашенный свалившимся на него открытием, смущенный и растерянный, его юный друг спустился наутро в главный зал амьенского трактира. А ведь Атос хотел (теперь можно себе в этом признаться) чтобы д’Артаньян понял, чтобы перестал смотреть на него как на… полубога. Но и после той ночи ничего не изменилось. И ради этой смеси восхищения и любви приходилось вновь и вновь выбираться из пропасти, в которую он раз за разом ввергал себя. В конце концов привычка выбираться стала достаточно сильной, чтобы у него появился шанс. У него. И у Рауля.       – Д’Артаньян, д’Артаньян… Знал бы ты…       Ах, к черту! К черту все: этикет, приличия, сомнения!       «Я обязан нашей дружбе многим. Я уверен, что именно она, как ангел-хранитель, берегла нас от гибели все эти годы. В ней – наша сила. И я уверен, что она жива во всех четырех сердцах, так долго бившихся рядом. Поэтому я прошу вас об одном, д’Артаньян. Если когда-нибудь вам понадобится моя помощь, вы приедете ко мне. Без колебаний. Несмотря на годы разлуки, несмотря ни на что. Даже если не сочтете нужным ответить на это письмо».       Атос вдруг почувствовал, как вмиг схлынула лихорадка, отступило нервное возбуждение. Круговерть воспоминаний и угрызений совести улеглась, остановленная несомненной истинностью последних строк.       Уже куда спокойнее уверенными ровными буквами Атос дописал:       «Сын мой, вы все также дороги мне. Время не сможет этого изменить. Берегите себя.

Ваш Атос».

      Д'Артаньян всегда будет для Атоса самым близким другом. Даже если сам д'Артаньян больше не считает другом его. Это его право, но и у Атоса есть право сказать, что для него все осталось по-прежнему.

***

      Атос поднялся из-за стола. Одну за другой потушил все свечи, кроме одной. Запечатанный и подписанный конверт оставил на столе – Гримо отправит его с утренней почтой. Теперь можно и спать. Есть еще несколько часов перед тем, как привычные дела потребуют от него вступить в новый день. Но, подчинившись неожиданному порыву (что поделать, такая уж получилась ночь), зашел в комнату к виконту. Мальчик спал так трогательно безмятежно, хотя, судя по сброшенному одеялу и смятым простыням, где-то в царстве снов совсем недавно состоялось целое приключение. Граф поправил одеяло, очень осторожно коснулся губами лба сына, и хотел было также неслышно отправиться к себе. Но задержался еще на мгновение, любуясь красивым личиком, дрожащими в неровном свете тенями ресниц, детской мягкостью щек. Атос вздохнул и направился к двери.       – Господин граф? Вы здесь? Я проспал? – услышав испуганный шепот, граф вернулся к кровати.       – Нет, Рауль. Простите, что разбудил. Спите, до утра ещё много времени.       Успокоенный этим ответом Рауль послушно закрыл глаза. Атос улыбнулся. Как же легко дети пересекают границу между сном и бодрствованием. Атос вновь вздохнул и уже было положил руку на дверную ручку, но все же не удержался:       – Что вам снилось, Рауль? – очень тихо и без особой надежды услышать ответ спросил Атос.       Но Рауль улыбнулся сквозь полусон:       – Рыцари… Трое… Нет, четверо… Самые смелые и сильные рыцари. Они спасали прекрасную принцессу. И спасли, потому что они всегда непобедимы, когда… – договорить Рауль не успел. Сон – такой нетерпеливый товарищ, когда тебе всего восемь лет.       Атос кивнул головой и вышел за дверь.

***

      Остановка на почтовой станции не была так уж необходима, но сменить лошадей именно здесь, в Блуа, было предпочтительней, чем ехать дальше. Доводом в пользу этого решения была вполне сносная кухня местного трактира. К тому же кто-то недавно очень настойчиво рекомендовал ему отведать местных сливок, утверждая, что они не хуже, чем в Шамборе. Сомнительно, но стоило проверить.       Отдавая поводья слуге, Рошфор услышал негромкий возглас. Граф готов был поспорить, что издавший его человек был ему знаком. Высокий, худой, одетый, как положено слуге из хорошего дома. Посыльный, привезший на почту корреспонденцию хозяина? Отчего же он кажется знакомым? Да и возглас – неужели и Рошфор был узнан?       По старой привычке Рошфор напрягся. Но тут же вспомнил, что на этот раз никакие страшные тайны ему не угрожают. Да и враги, которых стоило бы опасаться, или давно уже не враги, или… гм… пребывают там, откуда уж точно навредить не смогут! Впрочем, терять бдительность не стоило.       Рошфор хотел было окликнуть незнакомца (или все же знакомца?), но тот вскочил на коня и выехал за ворота, да еще и будто бы озаботившись тем, чтоб лица его было не разглядеть.       – Ай, ну и черт с ним! – пожал плечами Рошфор.       Обед действительно был неплохим, сливки оказались превосходными, и граф думать забыл о странной встрече.       Только вот мысли его, цепляясь друг за друга, пустились по причудливому пути. Рошфор вдруг почему-то вспомнил, как больше десяти лет назад на его пороге неожиданно появился граф де Ла Фер.

***

             Атос пришел к Рошфору вскоре после первой дуэли того с гасконцем. Непроницаемого Рошфора он своим приходом все же озадачил. Да и сам Атос, казалось, не был уверен в том, зачем пришел.       – Граф де Ла Фер, чем обязан?       В этот раз Атос лишь вздохнул, услышав титул.       – Как ваша рана, граф?       Рошфор приподнял бровь.       – Благодарю, хорошо. Неужели вы зашли справиться о моем здоровье?       – Скажем, этот вопрос меня волнует не в последнюю очередь, учитывая то, о чем я хотел бы поговорить с вами.       – Похоже, мы будем говорить о д'Артаньяне, – кивнул Рошфор.       – Мне нужно будет уехать из Парижа – неожиданное наследство от родственника, – Атос замолчал.       – Поздравляю.       Пришла очередь Атоса неопределенно кивнуть.       Да уж, счастливым граф де Ла Фер не выглядел. Уставшим, до черта уставшим выглядел граф де Ла Фер. Бледность выдавала не то крайнюю степень благородства, не то начальную стадию лихорадки. До Рошфора доходили слухи о том, что хм… злоупотребления вином мушкетера Атоса участились после возвращения из Ла-Рошели. А количество тех, чью компанию он готов был терпеть – уменьшилось. Разве что д'Артаньян все ещё неизменно сопровождал друга. Впрочем, в этом винить стоило, скорей всего, непомерное, раздражающее гасконское упрямство.       И все же... Причина прихода графа де Ла Фер все еще была неясна.       – Я уезжаю из Парижа так же, как ранее уехали Арамис и Портос. Я не могу остаться, но мне горько сознавать, что я оставляю д’Артаньяна одного… Рошфор едва не расхохотался.       – Я правильно понимаю, вы предлагаете мне присмотреть за д’Артаньяном? Граф, не кажется ли вам, что ваше хм… предложение несколько… неуместно. И оскорбительно. В первую очередь для самого д’Артаньяна?       «Пьян он, что ли? – подумал, Рошфор. – Нет, вроде не похоже. Но это настолько нелепо…»       – Кажется, конечно. Рошфор, он мне как сын. Я знаю, что о таком не просят и… – Атос вновь запнулся.       Рошфор почувствовал себя неловко. Очень сильно захотелось, чтобы обстоятельства непреодолимой силы положили конец этой беседе. Ворвавшийся со шпагой наголо гасконец был бы как раз кстати. Или кто-нибудь из осведомителей со срочным донесением – тоже подошло бы. Почему-то представлялось, что донесение обязательно будет о том, как д’Артаньян в очередной раз совершенно случайно и крайне удачно споткнулся и угодил прямо в центр старательно сплетенной его высокопреосвященством интриги. Черт, пожалуй, сейчас он и правда предпочел бы невыносимого лейтенанта безупречному графу, переставшему договаривать фразы до конца.       – Мне было бы спокойнее, если бы я знал, что в Париже у д’Артаньяна остались надежные друзья.       «Сошел с ума, не иначе», – Рошфор пристально посмотрел Атосу в глаза. И ему очень не понравилось то, что он увидел. Нет, там не было безумия. Там не было ничего, кроме решимости и отрешенности. Вот оно что…       – Атос, – Рошфор впервые использовал это имя, – вы говорите так, будто не собираетесь больше… возвращаться в Париж.       – Кто может знать, как сложатся обстоятельства?       «Кое-кто, похоже, очень хорошо представляет, как будут складываться эти загадочные обстоятельства. Но меня-то ведь это не касается?» – Рошфор почувствовал злость. И предпочел вернуться мыслями к основному вопросу.       – Надежный друг… Подумать только, похоже все, решительно все намерены подружить меня с д‘Артаньяном, – пробормотал он себе под нос.       – Простите, граф?       – Господи, я надеялся, что последний раз слышал фразу: «Виконт, пойдите поиграйте с шевалье», когда мне было лет пять. Кузен де Рие уже тогда был совершенно несносен, к тому же труслив. Тогда дело закончилось дракой. Боюсь, сейчас исход будет похожим. Изваяние совершенного дворянина в мраморе улыбнулось почти по-человечески. Рошфор почувствовал непонятное облегчение.       – Не думаю, что д’Артаньяна вам доведется когда-нибудь упрекнуть в трусости.       – Да уж. Этот гасконский дьявол был создан мне на погибель. Ваш д’Артаньян спит и видит, как бы отправить меня в преисподнюю.       – Вы так думаете? – Атос, не переставая улыбаться, слегка наклонил голову.       Рошфор вздохнул:       – Нет, не думаю. Он мог меня убить в этой дуэли. У него была такая возможность – я очень неосторожно подставился. Но он не стал.       Атос кивнул и улыбка его, наконец добравшись до глаз, растопила голубой лед. А под ним проступила теплая синева океана.       «Что же такого он видит в этом дерзком мальчишке, что ради него пошел на этот странный разговор? Такого, что только упоминание о нем способно вытащить его из этого болота отчаяния хоть на короткий миг? Непонятно...» – подумал Рошфор и сказал:       – Но не исключено, что отсутствие желания убить меня не остановит вашего друга. Его вообще, помнится, весьма трудно остановить.       – Вы ведь понимаете, Рошфор.       – Что?       – Почему д’Артаньян так дорог мне.       «А вы проницательны, граф де Ла Фер. Понимаю. И это, и почему он так ценит вас».       – Граф, мне бы хотелось верить, что, помимо того, что вы лишились рассудка, существует другое объяснение тому, что вы здесь. Поскольку было бы очень жаль, сойди вы с такого острого ума.       Эта не то шутка, не то комплимент, не то и вовсе оскорбление подействовали именно так, как Рошфор и рассчитывал. Атос рассмеялся, и Рошфору показалось, что… возвращение в Париж – не так уж невозможно.

***

      – Интересно, где сейчас граф де Ла Фер? А впрочем, почему меня это вообще волнует? Мало мне дуэлей с одним д'Артаньяном? Жак! Черт, где этот бездельник? Надеюсь, лошади готовы…