Письма ненаписанные, письма непрочитанные

      На Нуази спускалась ночь, один за другим скрывая в подступающей темноте убогие домишки и подкрадываясь все ближе к каменным стенам монастыря. Вечерню уже отслужили, дневные дела были завершены, братья разошлись по своим кельям. Аббатство погружалось в сонное оцепенение послезакатных часов.        Это было его время. Для всех он предавался молитве в уединении и размышлениям, посвященным богу. На самом же деле для него это было время погружения в мирскую суету во всех ее разнообразных проявлениях. И с каждым днем, проведенным в этих стенах, созданных для отвращения достойных душ от греха, он все более жаждал наступления этих вечерних часов, в которые его деятельная натура наконец окунается с головой в дела мирские и, что уж, часто далеко не безгреховные.       Однако сегодня господин аббат был не в настроении. Он сидел за столом, глядя не то на обесцвеченный сумерками тополь за окном кельи, не то, что более вероятно, на свое отражение в стекле. Его тонкие пальцы двигали полупустой кубок с вином по столу. В этот момент никто бы не посмел даже предположить, о чем думает шевалье д'Эрбле. И менее всего был склонен рисковать Базен. В такие редкие моменты меланхолии своего господина он предпочитал не показываться ему на глаза, однако гонец прибыл четверть часа назад, и тянуть дальше было попросту опасно для жизни. Глубоко вздохнув и придав своему лицу наиболее смиренное выражение из всех имеющихся в его арсенале, Базен тихо приблизился к креслу и произнес:              – Господин аббат, гонец из Парижа привез письмо.       Арамис протянул руку, молча взял конверт и сделал Базену знак удалиться, что тот и поспешил выполнить, возблагодарив господа, что в этот раз обошлось.       Адресатом на конверте был указан брат Мартен Мишон. Эта шутка, придуманная самим Арамисом, первое время веселила его, но сейчас вызвала лишь глухое раздражение. Нетерпеливо разорвав конверт, он прочитал донесение:        «Брат мой!       Молодой друг нашего отца решил привести в исполнение свой план по замене старого виноградника, заручившись поддержкой соседей, а также ваших старых знакомых. Все больше проникаются этой идеей дядюшка и наш пожилой капитан. Удивляет симпатия к этому делу графа – нашего английского подопечного. Нам казалось, что он приверженец старого доброго красного вина.        Однако, скорей всего, из этой идеи все равно ничего не выйдет, и мы это увидим уже в самое ближайшее время. Наш дорогой старый винодел имел возможность ознакомиться с планом и приготовился срубить на корню все новопосаженные кусты».       Арамис ухмыльнулся. Эта бессмысленная чушь про виноградники – донесение о том, как продвигается заговор де Сен-Мара, интрига, которая мало его занимала. Ему предлагали принять участие, но он был слишком хитер и осторожен, чтобы броситься в это более чем сомнительное предприятие. Глупец Сен-Мар слишком самонадеян, слишком молод и чрезмерно горяч. Арамис думал, что тот испортит дело непременно, рано или поздно.       – Главный конюший! – не без раздражения процедил сквозь зубы аббат д’Эрбле. – Занялся бы лучше лошадьми!       Однако именно это дело он посчитал неплохой возможностью для проверки навыков своего юного протеже. И его молодой осведомитель явно делал успехи в составлении тайных писем. Этого мальчишку-семинариста де Лорье он учил сам. Юноша, безусловно, подавал надежды. Кроме того, глядел на него с почти щенячьим восторгом. Это было приятно. Да и услуги его стоили аббату недорого. Слог, конечно, хромает, намеки местами слишком очевидны, а местами слишком уж мудреные. Старый винодел в письме – сам герцог де Ришелье. Отец – король, капитан – де Тревиль. На этой мысли Арамис поморщился. Неужели капитан решил замарать себя этой интригой на старости лет? А вот наш английский подопечный... Черт бы побрал этого полиглота де Лорье. Арамис встал, подошел к полке с книгами и достал английский глоссарий. Подопечный – pupil, protege, ward. Вард. Не может быть. Граф де Вард?       Арамис вернулся к письму, которое поначалу хотел было бросить в камин, как не представляющее интереса. Два имени: де Тревиль и де Вард – вызывали смутное беспокойство. Да нет, вполне конкретное беспокойство. Перед мысленным взором  загорелись две красные стрелки, обе сходились в одной точке. Д'Артаньян, черт побери. Де Вард в заговоре против Ришелье? Нет, это, конечно, возможно. Раз уж он, Арамис, не плетет интриг против его преосвященства, почему бы когда-то верному псу кардинала не начать? Но интуиция кричала, что здесь что-то нечисто. А интуицию свою Арамис уважал.       – Итак, предположим, что это именно то, чем кажется. И что де Вард в этой интриге как раз на своем месте. То есть на том, где ему приказано быть его господином. Это значит, что заговорщикам недолго осталось. Глупцы и дилетанты. И плевать я на них хотел. Но если на это клюнул Тревиль, легко предположить, что мушкетеры окажутся втянуты в эту мутную историю, возможно, даже не осознавая. А если вернуться к нашему подопечному… Чем не способ свести счеты со старым врагом? Я бы воспользовался такой потрясающей возможностью. Голова лейтенанта мушкетеров не настолько прочно приделана к его туловищу, чтоб не покатиться в первую очередь. Так-так.        От меланхолии господина аббата не осталось и следа. Ей на смену пришла лихорадочная энергичность бывшего мушкетера. Арамис вышагивал по комнате, продолжая размышлять:         – Но не замешан ли в это д’Артаньян по доброй воле? Нет, это маловероятно. Он честолюбивый авантюрист, но все же чертовски умен, он бы не полез в этот капкан. Кроме того, будь это так, де Лорье бы меня предупредил. Он знает, что меня интересует все, касающееся лейтенанта мушкетеров. Это его, кстати, весьма забавно озадачивает. Но не объяснять же ему, да и что тут объяснять?       Арамис сделал еще один круг по комнате.              – Итак, будем исходить из того, что на данный момент д'Артаньян не замешан в интригу ни на той, ни на другой стороне. В лучшем случае, такое положение вещей сохранится. Заговорщики будут схвачены, зачинщики лишатся голов, остальные будут сосланы.  Возможно, должность капитана мушкетёров освободится, и д'Артаньян сможет воспользоваться ситуацией. В этом случае я с радостью откупорю бутылку самого красного вина за старого кардинала и нового капитана.        Арамис покачал головой и вздохнул:        – И когда все было так просто? Рано или поздно де Тревилю понадобятся ловкость, ум и шпага д'Артаньяна. А среди прочих достоинств нашего друга, увы и к счастью, преданность – далеко не самое последнее. Он выполнит приказ даже против воли. Да что приказ! Он ринется в петлю даже без приказа, чтобы спасти де Тревиля. Чертовы гасконцы. Итак, что делать?        Предупредить д’Артаньяна? Нет уж, несмотря на очевидность этого решения, боюсь, это может привести к прямо противоположным результатам. Фраза «Дорогой друг, будьте осторожны» – всегда действовала на него, как красная тряпка на быка. И я не склонен думать, что тут что-то изменилось. Кроме того, де Тревиль. Д’Артаньян считает себя обязанным Тревилю слишком многим. Раскрыть ему положение дел – еще более верный способ заставить его с задором нырнуть в заговор по самую макушку. Кстати, в этом случае у заговорщиков, может, и появился бы шанс – ловкость нашего гасконца – единственное, что может спасти болвана Сен-Мара. Ну уж нет! Точно не я стану тем человеком, который подаст им эту идею.       – Значит, действовать придется через третьих лиц. Да еще так, чтоб этот гасконский дьявол ни о чем не догадался. Может, спросить совета у Атоса? – Арамис покачал головой. – Нет, так на эшафоте окажутся сразу два моих товарища. И второй способен натворить глупостей еще более впечатляющих, чем первый, стоит ему только намекнуть, что его другу грозит опасность. Особенно, если этот друг – д’Артаньян. Нет, Атосу тоже лучше ничего не знать об этом деле.        Арамис сел за стол. Он перебирал и тасовал, как карточную колоду, всех известных ему людей, имеющих хоть какое-то влияние при дворе. Раскладывал карты, соединяя фигуры между собой, отметая заведомо бесперспективные связи. Его пальцы бегали по столу, будто он действительно раскладывал пасьянс. Внезапно он замер и откинулся в кресле. На воображаемом поле карточной битвы осталась одна единственная карта. Сомнительная с точки зрения любого обыкновенного человека, знакомого с д'Артаньяном. Но Арамис не считал себя обыкновенным человеком.

***

      Граф де Рошфор с некоторым удивлением глядел на письмо, которое четверть часа назад принес ему молоденький семинарист.        "Господин граф,       С моей стороны крайне дерзко обращаться к вам с просьбой об услуге. Однако я все же рискну.        У меня есть основания желать, чтобы ближайший месяц наш общий знакомый, лейтенант мушкетеров, провел вдали от его величества и тем более от его высокопреосвященства. А поскольку король намеревается отправиться в Руссильон, было бы весьма неплохо, чтобы под любым предлогом лейтенант остался в Париже, а ещё лучше был отправлен с поручением в Аррас, Бретань, Лондон, Алжир или Новый Свет. Куда угодно, лишь бы в сторону, противоположную Лангедоку.       Я знаю, что, несмотря на три следа, оставленных вам на память нашим другом, вы питаете к нему расположение, поэтому, надеюсь, во имя былой вражды и нынешней симпатии вы сможете найти способ оказать ему и мне эту услугу.        Со своей стороны, могу только заверить, что не забуду этого и верну долг при первой же возможности.  С глубочайшим почтением

                                                                            Арамис, Аббат д'Эрбле.

             P.S. Я уверен, вы понимаете, что наш гасконский друг ничего не должен знать об этом».       Рошфор чувствовал невольное восхищение, читая письмо, которое можно было назвать вызывающе дерзким. И граф не видел ни одной причины, почему бы ему не расхохотаться и не сжечь эту бумажку. Но, тем не менее, он снова и снова перечитывал письмо.        – Эти четверо наглецов воистину безумны. Впрочем, за это мы их и любим, – губы де Рошфора скривились в саркастической ухмылке, – вернее, поэтому они всё ещё живы. Нет, правда, мне спасать д'Артаньяна?!       Но он уже знал, что выполнит просьбу Арамиса. Потому что на самом деле причины были, и даже несколько. Во-первых, аббат был совершенно прав – д'Артаньян нравился Рошфору, у них завязалось даже нечто вроде осторожной дружбы. Во-вторых, кто знает, как повернется жизнь в следующее мгновение. Не исключено, что Рошфору уже в самом скором времени понадобится помощь, а четыре блестящих ума и великолепных шпаги, обладатели коих считают себя обязанными ему, лишними не будут. В-третьих, Рошфор дураком не был, он догадывался о причинах, по которым Арамис хотел удалить д'Артаньяна подальше от Ришелье. Граф обреченно вздохнул.        – Ладно, господин аббат, ваша взяла. Но что я могу сделать? Д'Артаньян подчиняется де Тревилю и королю. Его величество, отбывая в Лангедок, естественно потребует от своих мушкетёров сопровождать его. Возможно, часть роты останется в Лувре для защиты дофина? Маловероятно, но стоит разузнать. Это был бы самый простой путь. Что ещё? Несколько дней назад гонец из Шампани привез письмо его высокопреосвященству. Кажется, речь шла о новых волнениях в Седане. Скорей всего, ничего серьезного. Но кардинал захочет удостовериться. Возможно, мне удастся убедить его отправить туда д'Артаньяна? Задача не из лёгких. Тем более, что придется убеждать ещё и д'Артаньяна. И обычно это заканчивается для меня очередной неделей в постели. Ладно, разберемся. Наметив таким образом план действий, Рошфор отправился в Пале-Кардиналь, решив положиться в остальных деталях на свое чутье, умение импровизировать и удачливость – если не свою, то д'Артаньяна.       И, как всегда бывает, когда голова занята решением непростой задачи (а Рошфор с удивлением обнаружил, что все больше и больше хочет эту задачу решить в силу не то азартности натуры, не то, невесть почему – небезразличия к судьбе гасконца), выход нашелся. Ришелье сам подкинул ему идею. А вернее, не Ришелье, а один мятежный барон из Безансона. Рошфор возблагодарил господа за то, что по воле его на свете существуют такие восхитительные болваны. Барон очень кстати решил, что самое время заключить союз с врагом. Разумеется, не барону тягаться с монсеньором кардиналом и его тайными агентами. Уже через неделю все доказательства измены, в большинстве даже подлинные, лежали на столе его высокопреосвященства. Ришелье вызвал своего главного шпиона. Для ареста барона Рошфору было предложено взять десяток лучших людей.       Тут Рошфору всего-то и оставалось, изо всех сил скрывая ликование за напускной досадой, напомнить о том, что некоторый хм… беспорядок на конюшнях его величества требует его, Рошфора, присутствия при дворе в ближайшие месяцы, о чем его высокопреосвященство уведомил его только вчера. А заодно и о том, насколько высоко Ришелье ценит весьма сомнительные достоинства гасконца.       – Рошфор, вы предлагаете д'Артаньяна? Человека, с которым вы, верный данному слову, ладите настолько прекрасно, что я вынужден регулярно оставаться без своего лекаря?       Его высокопреосвященство явно пребывал в скверном расположении духа. Напоминать о том, что Рошфор вполне обходится услугами лекаря, обитающего за два квартала по соседству, и в дополнительной заботе не нуждается даже после встреч с д’Артаньяном, точно не стоило. Кроме того такая возможность отослать гасконца в даль дальнюю – подарок небес. Надо будет после не забыть отправить барону в Бастилию пару бутылок красного вина. Он и не догадывается, какую услугу оказывает д'Артаньяну. Как не догадывается и д'Артаньян.       Рошфор погрузился в мысли о том, какое именно вино выбрать.              – Вы не слушаете меня, граф.       – Отчего же? Ваше высокопреосвященство говорили, что барона следует арестовать. И что я не доверяю д'Артаньяну. И что д’Артаньян как нельзя лучше подходит для дел такого рода.