Нирвана

— Твою мать, Какузу, если мы не остановимся на привал и не сожрем что-нибудь, я обгладаю твое уродливое лицо! — Заткнись или рот зашью. Какузу даже не оборачивается для ответа. Хидан громко вздыхает, уныло уставившись в спину напарника. — Я не могу работать на пустой желудок, знаешь ли… Какузу молчит. — То, что я не сдохну от голода, ещё не значит… — Закройся! Какузу резко разворачивается, кидая свой чертов чемодан прямо в голову. Впрочем, он особо не старается — это видно — а потому Хидан легко уворачивается, и чемодан с кистью руки по нитям притягивается обратно к хозяину. — Да что с тобой не так? — Хидан разводит руками. Какузу отворачивается и шагает вперед. — Твою мать, — приходится двинуться следом, — Ты будто сам жрать не хочешь? — Хидан догоняет напарника, ухмыляется ему в лицо, — Тебе еда-то вообще нужна? — Память отшибло? — кратко откликается Какузу, не сбавляя шаг. Хидан смеется. — Ну мало ли, может ты жрешь по старой памяти, а вам, ходячим зомби, еда не нужна… — Я — человек. А ты — идиот, — лоб Какузу прорезает морщина — значит, начинает закипать, — А теперь заткнись. Драться настроения нет, потому пару минут Хидан честно молчит, идя следом. Каша под ногами раздражающе хлюпает и упорно тянет к себе, резкий запах пощипывает нос. Пейзаж разнообразием не радует: валуны, заросли камышей, холмы, грязь, редкий лес и гнилостные болота — ничего, что могло бы отвлечь от чувства голода, промозглого месива на ногах и зудящей усталости. — Эй, Какузу! А ты здесь уже был? — Был. — Да? И как давно это было? С полвека назад? — смеется Хидан. — Неважно. Хидан кривится, цокает языком. — Да твою мать, Какузу, я пытаюсь поддержать светскую беседу… — Зря. — … Задолбало в тишине тащиться! Тут вообще живность водится? — Хидан обводит взглядом местность, но сам вопрос, как и это действие, скорее риторический: ни одного живого существа им не попадалось со вчерашнего вечера. Какузу реагирует никак. — Эй, Какузу? Тот останавливается. Хидан оживляется, но, поровнявшись с напарником, замечает в его руках старую, потрепанную карту. Какузу сверяется с ней, смотрит на холм впереди. — Когда там деревня? — Хидан стучит ботинком о ближайший камень, пытаясь вытряхнуть грязь. — Три дня пути отсюда, — буднично отвечает Какузу, не отрываясь от карты, — Цель там же. — Шикарно! — Хидан со злостью всплескивает руками, — Ещё три для без жратвы тащиться! — Не ной, бесишь… — Я твой напарник, вообще-то, эй! — Хидан пытается выдернуть из рук Какузу карту, но тот оказывается быстрее, делает прыжок в сторону и замирает. В воздухе повисает напряжение. Хидан примирительно поднимает ладони вверх. — Слушай, остынь… я ж помочь хочу. — Обойдусь, — парирует Какузу, но расслабляется. — Нам ещё три дня тащиться, сам сказал. Жрать нечего, хоть отдохнуть дай, а? Какузу не отвечает с десяток секунд, затем молча ставит чемодан на сухой клочок земли. — И воды бы неплохо, — Хидан садится на ближайший булыжник. — Если бы тебя не было так сложно убить, убил бы, — буднично оповещает его напарник, роясь в чемодане спиной к собеседнику. — Невозможно,— поправляет Хидан. Какузу молча продолжает. — Меня невозможно убить! — громче повторяет Хидан. — Убить можно кого угодно, — Какузу распрямляется и бросает ему флягу с водой, — Бессмертия не существует, ты просто наивный дурак. Хидан только криво ухмыляется: фляга в руке занимает его несколько больше, чем стариковское брюзжание. Он залпом выпивает почти все содержимое, жестом предлагает Какузу — тот отрицательно качает головой — и жадно всасывает остатки горьковатой воды. — Блин, тут все уже с привкусом болота, — замечает Хидан, наблюдая, как Какузу бродит в поисках веток. Помогать ему добровольно не тянет. — Эй, Какузу, — Хидан, уже сползший с валуна на землю и теперь вальяжно облокачивающийся на него спиной, следит за попытками напарника собрать костер, — Так тебя можно убить? Вроде как если все сердца повынимать, да? Какузу игнорирует вопрос. — А если тебе отрезать голову и нитки эти твои оборвать — тоже сработает? — не унимается Хидан, — Или если, например, расчленить тебя на мелкие куски, но какое-то сердце не разрубить — ты обратно соберешься? Какузу устанавливает ветки конусом и складывает печати. Голова тяжелеет, что закономерно, после суток ходьбы, хотя и слишком резко… — А если тебя сжечь? — А если я вырву твое сердце и заберу себе, у тебя новое отрастет, или ты сдохнешь наконец? — рычит Какузу. — Кто знает, — Хидан пожимает плечами, усмехается, — А ты попробуй. — Твое сердце для меня бесполезно. Хидан раздраженно цокает, глядя на занимающийся огонь. — Вот знаешь, Какузу, не будь ты таким унылым говнюком — все было бы гораздо проще. — Да что ты… — Какузу веткой равняет кострище. — Да я серьезно! — Хидан громогласно зевает, но продолжает, словив внезапное вдохновение остатками угосающего сознания, — Мы вроде оба неубиваемые, опасные отступники, я, правда, человек верующий… но в целом твое поклонение этим твоим монеткам уже тянет на отдельную религию, — Хидан сам смеется хлесткой шутке, не дожидаясь реакции. Какузу смотрит на огонь и молчит. — Эй, обрати внимание! — Хидан резко подрывается, но тут же неловко оседает обратно, ощутив слабость в ногах. Какузу даже не шевелится, зато переводит на него взгляд. — Я тут занимаюсь сплочением нашей команды, — бурчит Хидан и, смерившись с провалом, вытягивает ноги. Глаза стремительно слипаются… — Спи уже, — только и говорит Какузу. — Сам знаю, — бормочет Хидан, подпирая руками голову… Какузу осторожно прокручивает над огнем подрумянившиеся куски мяса на импровизированных шампурах. Хидан садится и потирает голову. Левое плечо ноет — вероятно, отлежал — и голова непривычно шумит, но в остальном он чувствует себя бодро, а главное — сочный, жирный запах мяса перебивает болотную вонь. — Башка гудит… надолго я вырубился? — На пару часов. — А это что? — Хидан усаживается прямо, жадно смотрит на еду, — Откуда? Тут все-таки что-то водится что ли? Какузу смотрит на него исподлобья, щурится, хмыкает, но отвечает: — Нашел свинью и отщипнул пару кусков, — протягивает один из прутьев напарнику, — Ешь. Хидана не нужно уговаривать. Он вгрызается в прожаренный кусок, тут же обмазываясь соком, жадно глотает, почти не жуя. Какузу опускает извечную маску и кусает свой, не так яростно, как напарник, но явно поспешно. Свинина странно горчит, но то ли не очень сильно, то ли Хидан слишком голоден, а потому, даже так, этот кусок кажется ему божественно вкусным. — Класс… — тянет он, — Хотя жестковато… — Ты хотел есть — я достал тебе еды, — огрызается Какузу, — Жри и не жалуйся! — А я и не жалуюсь! — Хидан поворачивает прут горизонтально, намереваясь взять его двумя руками для удобства. Ничего не происходит. Рука не поднимается. В изумлении Хидан скользит взглядом вниз и влево. Плечо и предплечье левой руки плотно замотаны бинтом, кое-где пропитавшимся кровью. В двух местах рука словно впалая. Осознание приходит с задержкой в пару секунд. — Какузу! — Хидан вскакивает, пошатывается, но умудряется не упасть и тычет прутом со злополучным куском мяса в собеседника, — Какого хера ты меня мной же кормишь, козел? Совсем поехал? Какузу невозмутимо дожевывает и проглатывает очередной кусок, но в ответ смотрит внимательно. — Ты хотел есть? Я тебя накормил, — он ухмыляется. — А смысл мне меня же есть, придурок! Может тебя сожрем? — Мясо более молодое, — пожимает плечами Какузу, впрочем, продолжая ухмыляться. — Говнюк… — Хидан бросает прут на траву, тянется к косе, прислоненной рядом, — Это ты меня свиньей назвал, мудила? — Пошутил. — Говно твои шутки! — орет Хидан, замахиваясь. Какузу вскакивает, в последний момент успевая перехватить обрушившуюся на него косу за одно из лезвий. — Либо так, либо жевать гнилые корни, — одной рукой Какузу стопорит оружие, в другой сжимает остатки еды, — Ты восстановишься ещё до того, как мы дойдем до деревни, и мы оба будем на ногах. Хидан продолжает давить, но в одной руке силы не хватает — коса движется в прямо противоположном нужному направлении. — Мне не нужен напарник, который не может биться, — продолжает Какузу, насмешливо щурится, — Это не твоя ведущая рука, так что если мелкие последствия останутся — это не будет иметь большого значения. На что ты жалуешься? — А моего согласия не хотел спросить? — рычит Хидан. — Ты бы согласился? — Да черта с два! — Тогда я сделал все правильно, — Какузу насмешливо хмыкает, — Смысл обсуждать решения с тобой, если ты только и умеешь, что орать? Воцаряется тишина. Хидан вздыхает и сдается, опуская косу. Какузу садится на место, снова принимается есть. Хидан смотрит на него с пару секунд, переваривая услышанное. Вонзает косу в землю, садится обратно, поднимает с пожухлой травы прут с остатками мяса и, немного подумав, сует его в огонь. Мясо загорается. Отсчитав до пяти, Хидан вынимает его из костра и тушит, осматривает со всех сторон, откусывает кусок. — И все-таки… как-то я… жестковат? Какузу вдумчиво жует, кивает. — Ха! — Хидан смеется, — Видно потому, что мышца одна… Какузу закатывает глаза. — Не хрен рожи корчить, придурок! — Хидан пробует поднять левую руку. Рука не поднимается, но еле шевелятся пальцы. — Ладно, хер с тобой. И все-таки мог бы и спросить, — Какузу не отвечает, — Дай чего-нибудь запить… Напарник роется рядом с собой, бросает Хидану флягу. Тот принюхивается, пробует — ни вкуса, ни запаха — и радостно делает глоток.