a heart that bleeds for love

В каком-то смысле, это все произошло из-за Хенджина, что можно сказать про многие вещи, поскольку они знают друг друга с тех пор, как родились. Они учились в третьем классе начальной школы, когда Хенджин, наконец, переборол непонятное соперничество, которое он испытывал к Джисону в течение двух с половиной лет (что для ребенка казалось целой жизнью), с тех пор, как они все встретились, когда их распределили в один первый класс. Он даже не уверен, как это началось, но догадывается, что это было связано с тем, кто был любимцем у их учителя. (Это не был ни один из них. Любимицей их учителя была милая девушка по имени Харин, тихая и застенчивая, но всегда с энтузиазмом относившаяся к занятиям. Сынмин тоже проникся к ней симпатией до того, как она уехала из города и сменила школу.) Это произошло во время летних каникул, когда Сынмин отправился в поездку в Японию со своими родителями и сестрой, чтобы отпраздновать ее окончание школы, потому что она отказалась ехать в феврале — после того, как фактически ее закончила, — чтобы избежать японской зимы и ранней весны. — Сынмин-и! — Хенджин почти кричит, завидев Сынмина, сидящим за столом и делающим домашнее задание. Сынмин, к счастью, привык к подобной эмоциональности своего лучшего друга каждый раз, когда он со своей семьей возвращается из отпуска, и просто приветствует его собственным «Хенджин-и». — Угадай что? Мы с Хани теперь друзья! Девятилетний Сынмин растерянно моргает, но затем широко улыбается, показывая миру отсутствие своих передних зубов. — Это очень мило, Хенджин-и! Затем его лучший друг начинает рассказывать о летнем лагере, в который его записала мать и который, по мнению матери Джисона, был полезен и для ее сына. Оказывается, Хенджин защищал Джисона от мальчика постарше, который думал, что это хорошая идея — придираться к нему только потому, что он был застенчивым и тихим, в отличие от большинства остальных детей. После этого они легко сблизились. Однако на следующий год они не попадают в один класс. Сынмин и Хенджин вместе, но Джисон в параллельном, и поэтому они втроем могут встретиться только во время обеда. Они с Джисоном всегда были в хороших отношениях, Сынмин одалживал ему свои карандаши, когда тот не приносил свои с собой, хоть он и никогда их не возвращал, но всегда давал ему кусочек своей любимой шоколадки, которую его мама давала ему за хорошую сдачу тестов. До того, как Хенджин подружился с Джисоном, он был не совсем доволен этим, всегда говорил, что тот враг, а не друг, но Сынмин лишь отмахивался от него. — Джини, Мини, сюда! — это то, что они оба слышат, когда заходят в столовую. Джисон машет им из-за столика в дальнем конце зала. Однако он сидит не один, и это привлекает внимание Сынмина. — Хани! — Хенджин взвизгивает, берет руку Сынмина в свою и бежит к столу. Сынмин послушно следует за ним. — О, Минхо-хен! Другой ребенок, сидящий рядом с Джисоном, улыбается детской, озорной улыбкой, которая вызывает любопытство Сынмина. Тем не менее, он молчит, только машет Джисону, когда они с Хенджином садятся перед ними и ставят на стол ланчбоксы, которые его мама собрала для него. — Чанбин заболел, — все, что говорит малыш Минхо, беря кусочек яичного рулета из своей тарелки и стараясь ничего не выронить. — Ох, в первый же день, — Хенджин надувает губы, но затем снова воодушевляется, когда Сынмин подталкивает ему свой обед. На самом деле, это их обед, поскольку мама Сынмина начала готовить и для Хенджина с тех пор, как они пошли в школу, потому что у мамы старшего не было времени, чтобы самой приготовить ему обед. — Спасибо, Сынмин. Ах, да, это Минхо-хен, мы познакомились в лагере. Он немного странный, — последнее предложение он шепчет ему на ухо, но недостаточно тихо, поскольку Минхо, по-видимому, тоже его слышит. — Я могу быть еще страннее! — восклицает он с сияющими глазами. Джисон слишком агрессивно качает головой, и Сынмин беспокоится, что она у него закружится. — Нет, пожалуйста, не надо, — умоляет Джисон, а Хенджин ему поддакивает. — Я хотел сказать крутой, ты действительно крутой! — И я могу быть еще круче, — Минхо пожимает плечами, проглатывая еще один кусочек яичного рулета. Сынмин молча наблюдает за всем происходящим и берет кусочек кимпаба, который его мама всегда готовит для него. Джисон и Хенджин начинают громко и оживленно, с набитыми ртами говорить ни о чем и обо всем одновременно. Сынмин ест медленно, как и всегда, и хотя он мало говорит (в какой-то момент Джисон спрашивает о его поездке в Японию, и Сынмин рассказывает обо всех красивых вещах, которые он видел, но после этого он в основном сосредотачивается на том, чтобы доесть), он все равно заканчивает есть последним. — Ты ешь, как курица, — говорит Минхо, немного удивляя его. Он растерянно моргает, но потом улыбается. — А ты похож на кролика. Это, по-видимому, застает старшего врасплох, но Джисон разбавляет атмосферу собственным смехом. — Сынмин-и выглядит как щенок! — добавляет он, и затем они переходят к разговору о том, на какое животное похож каждый из них. Тем временем Сынмин тихо забирает контейнер с бенто у Хенджина и закрывает крышкой, чтобы позже положить в свой рюкзак. После этого они каким-то образом начинают быть друзьями. Чанбин (друг Минхо, который учится в четвертом классе) возвращается в школу через два дня после полноценного отдыха с энергией троих человек, помещенных в его маленькое тельце, и после этого становится дополнением к их небольшой группке. Ему тоже начинает нравиться Сынмин — он всегда щиплет его за щеки так, как будто они сделаны из пластилина. Это удобно, и счастье, которое Сынмин чувствует, когда он рядом с ними, — это то, что он вскоре научится ценить.

***

Первый лепесток даже не удивляет Сынмина, но это все равно неожиданно. Это была поздняя ночь после холодного дня в начале октября, поэтому, когда он впервые чувствует першение в горле, то думает, что это из-за погоды. Сынмин в последнее время был занят учебой, и, хотя его иммунная система как таковая довольно сильная, ему легко подхватить что-нибудь, когда он в стрессе. Помня об этом и выпив позже чай с лимоном, он сосредотачивается на том, чтобы закончить свой день и записать прошедшие события в свой дневник, забывая о першении. В некотором смысле, это почти предсказуемо. Он всегда знал и всегда пытался сдерживать свои эмоции, но почему-то это казалось таким далеким. Позже он поймет, что был слишком самоуверенным, в некотором роде жестким, только для того, чтобы защитить самого себя, полагая, что он справляется. Построил вокруг своего сердца железную стену, которая была недостаточно прочной, чтобы действительно как-то помочь, но, тем не менее, позволяла ему чувствовать себя в безопасности. Однако это не мешает ему почувствовать наступающую панику, и он позволяет ей захватить себя. — Ох, черт, — шепчет он себе под нос, глядя на свои сложенные чашечкой руки, где лежит крошечный лепесток, влажный, нежно-розовый, который только что слетел с его губ. Само по себе зрелище вызывает у него желание блевать (и на этот раз, пожалуйста, не лепестками). Он сидит, просто сидит уже несколько часов, но вид перед ним заставляет его чувствовать слабость, и он ощущает, что все его конечности онемели и никак не реагируют на сигналы мозга. Он не плачет, правда, но розовый лепесток, лежащий в его ладонях, вызывает у него такое желание.

***

Первые в его жизни похороны, на которые он идет, — похороны его дяди. Это произошло, когда ему было семь лет. Саму церемонию он не помнит, но то, что он помнит — то, что не покидает его мысли с тех пор вот уже на протяжении более десяти лет, — это слова его матери. — Говорят, что любовь прекрасна, и это правда, — говорит она. Потерянный взгляд и холодная рука, что держит его, голос — все пропитано такой болью. — Но тоска… С ней тебе следует быть осторожным, Сынмин-а. Я говорю это не для того, чтобы ты начал бояться любить, я просто хочу, чтобы ты знал, как любить так, чтобы быть счастливым, чтобы не причинять людям боль. — Так из-за этого умер дядя, мама? — неуверенно спрашивает малыш. Его мама на несколько секунд замирает, выглядя немного старше, чем несколько недель назад, до того, как она узнала о произошедшем. — Да. Его убила тоска, любимый.

***

На часах уже почти два часа ночи, когда, после четырех пропущенных звонков, Минхо берет трубку. — Ким Сынмин, — раздраженно говорит невнятным из-за недавнего пробуждения голосом, но Сынмин слишком напуган, чтобы это заметить. — Какого черта? — Хен, — начинает он, задыхаясь на первом же слове. Он не может, он действительно не может. Чувствует себя маленьким, слабым и напуганным, но он должен. Подпитываемый тающей искрой надежды, он продолжает. — Минхо-хен, я-я влюблен в тебя. На другом конце воцаряется сметённая тишина, и Сынмину требуется вся его смелось, чтобы держать телефон у уха. Руки трясутся, словно лист на ветру, и он едва держится, все еще надеясь, что происходящее — всего лишь кошмар, дурной сон, и через секунду он проснется. Однако, он не настолько наивен, чтобы действительно верить во что-то подобное. Смирение с тем, что должно произойти, крепко засело внутри, поселяя в нем желание либо проблеваться, либо поплакать, либо же потерять сознание. Тишина, кажется, длится часами, и Сынмин тревожно задается вопросом, заснул ли Минхо. Он все еще дышит неровно, но он уже не задыхается, как раньше. — Это шутка? — через некоторое время ошеломленно спрашивает старший. Сынмин яростно качает головой, прежде чем понимает, что Минхо не может его увидеть, и дрожащим голосом произносит уверенное «нет». Он чувствует тяжесть, как будто вся его кровь вдруг превратилась в свинец, а неприятный холодок пробежался по телу, хотя в комнате тепло. С каждой проходящей секундой он чувствует себя все хуже и ненадолго задумывается, не то же ли чувствовал его дядя более десяти лет назад, когда любовь, которую он питал к своей покойной жене, заставила его выплевывать лепестки, что в последствии закончилось летально. — Хен, — чуть ли не плача, шепчет Сынмин. Одно-единственное слово тяжестью оседает на его языке. Молчание Минхо говорит за него. Сынмин все прекрасно понимает, но он боится слов, которые, как он знает, последуют за этой тишиной. Он знал, что так все и будет, задолго до того, как решил признаться. — Мне жаль, Сынмин-а. Я люблю тебя… но не так. Закрыть глаза оказывается недостаточно, чтобы остановить поток слез, но он все равно это делает, свернувшись калачиком на своей кровати в темноте спальни. Может быть, размышляет он, если я зажмурюсь достаточно сильно, то проснусь. Может быть…, думает он, но эта пустеющая надежда, засевшая в его сердце, делает все, чтобы не дать ему бросить трубку. Больше нет той яркой искры. Единственное, что осталось, это пустота, потому что он знает, что будет дальше. — Все в порядке, хен. Я просто хотел, чтобы ты знал, — вырывается надрывный шепот между всхлипами. — Мне жаль, — тихо отвечает Минхо, его голос пропитан печалью, и Сынмин чувствует себя ужасно, зная, что старший, должно быть, чувствует себя виноватым. За то, что не любит его в ответ, за то, что никак не может контролировать. — Не беспокойся об этом, просто сегодня я немного сентиментален, — говорит младший, сопровождая свои слова натянутым смехом, который больше похож на скрежет ногтей по доске, чем на смех. — У меня был действительно долгий день, и этот звонок был импульсивным. Прости, что разбудил тебя, хен. Спокойной ночи. Он вешает трубку, не дожидаясь ответа, который ему все равно не хочется слышать. В конце концов его хватка ослабевает, и телефон выпадает из его руки, приземляясь рядом с ним на кровать. Прежде чем сон овладевает его разумом, он думает, что ему следовало лучше прислушиваться к словам своей матери.

***

Следующий день проходит как в тумане. Он пропускает занятия, зная, что не сможет сосредоточиться ни на чем, и вместо этого идет в парк рядом со своей квартирой, чтобы подумать, что он и делает, сидя в тени дерева, листья которого окрасились в разные оттенки желтого. Некоторые листики мягко падали с ветвей и приземлялись на него. Вскоре, после того, как он оказывается в парке, его телефон разряжается и выключается, но Сынмин осознает это только тогда, когда песня в его наушниках внезапно перестает проигрываться. Остаток его утра и большая часть дня наполнены лишь белым шумом города, окружающего его. Когда он возвращается к себе домой с затекшими от долгого сидения конечностями, у него хватает ума только на то, чтобы зарядить телефон, прежде чем отключиться на кровати. На следующий день его будильник звонит в восемь, как всегда. Он больше не хочет пропускать занятия. Первая пара за день отменяется, но, тем не менее, он должен идти на учебу. В этот день у него больше, чем одно занятие, поэтому, после того, как он некоторое время, которого недостаточно, просто лежал, он поднимается с кровати, чтобы подготовиться к следующему дню. Сынмин выполняет свою утреннюю рутину на автомате, бездумно принимая душ и одеваясь. Он оживляется только тогда, когда находит себя неуверенно стоящим перед холодильником, но решает что-нибудь съесть, осознав, что единственным приемом пищи за эти дни была лишь вода. Однако, в его холодильнике нет ничего приличного, поэтому он останавливает свой выбор на йогурте и яблоке, решив, что этого более чем достаточно, чтобы пережить этот день. Пара часов, которые у него есть до занятий, также проходят как в тумане, как и в предыдущий день, но он проводит их лучше, завершая задание, которое уже было почти выполнено. Затем он проверяет время на своем телефоне, не утруждая себя просмотром панели уведомлений, и собирается на учебу. В этот день он принимает решение.

***

— Привет. Сынмин почти не слышит приветствия, посланного в его сторону, и он бы наверняка прошел мимо человека, если бы не прикосновение к его плечу. Оно нежное, едва заметное: достаточно, чтобы его можно было почувствовать, но недостаточно, чтобы ощущать вес чужой руки. Это заставляет его оторвать взгляд от своих ботинок, и он сразу же напрягается. Тем не менее, он отвечает. — Привет. Минхо выглядит неловким, к чему никто из них не привык, и Сынмин чувствует фантомное першение в задней части горла. Он знает, что его нет, но он вспоминает о случившемся пару дней назад, и его рука непроизвольно тянется, чтобы коснуться горла. Старший, кажется, замечает это и неопределенно ведет рукой. — Ты заболел что ли? — осторожно спрашивает Минхо. Сынмин улыбается, но эта улыбка пустая, и он не может скрыть это, даже если попытается. — Да, что-то вроде того. Минхо ничего не говорит, но Сынмин и не ожидает от него ничего. После этого они начинают шагать вместе, и что-то, что раньше было чем-то обычным между ними, теперь кажется напряженным и странным. Честно говоря, Сынмин забыл, что у них с Минхо такое расписание, когда их последние пары заканчиваются в одно и то же время, но сейчас с этим ничего не поделаешь. — Я действительно в порядке, хен, — через некоторое время произносит Сынмин, что застает Минхо врасплох. Однако излучаемая им неугомонная энергия вызывает стресс, поэтому младший пытается успокоить свои нервы. — Это не… так, — бормочет Минхо, и Сынмин вопросительно хмыкает. — Я имею в виду, это вроде так, но нет. — О чем ты говоришь? — Сынмин-а, какова была истинная причина, по которой ты позвонил мне так поздно? Почему ты вчера пропустил занятия? Проглотив комок в горле, Сынмин обдумывает свой ответ. Во-первых, он может солгать, да. Он знает, что он неплохой лжец и ему удалось бы избежать раскрытия своих причин лишь полуправдой. Но он также знает, что рано или поздно это выйдет наружу, хочет он того или нет, и он гордится тем, что искренен с людьми, которые ему дороги. И из этих людей Минхо, безусловно, тот, кого он держит ближе всего к своему сердцу. — Давай поговорим у тебя дома, хен. Тишина, которая следует за этим, не кажется такой напряженной, как раньше, и Минхо не задает вопросов, даже если все это необычно для него. Квартира Минхо немного ближе, чем квартира младшего, поэтому Сынмину нет смысла просить пойти сначала туда. Он знает, что Минхо что-то подозревает, но он также сомневается, что его подозрения близки к правде, и люди говорят, что неведение — это блаженство. К счастью, квартира Минхо не так далеко, и проходит меньше двадцати минут, прежде чем они снимают обувь у входной двери. Старший предлагает Сынмину кофе или что-нибудь выпить, как хороший хен и хозяин, которым он всегда был, но Сынмин отказывается. Они сидят рядом друг с другом на диване, близко, но не настолько, чтобы их бедра соприкасались. Глядя на свои руки, сжатые в кулаки на коленях, младший чувствует желание убежать, но не осмеливается. Слова застряли у него в горле, словно лепесток, который он выплюнул пару дней назад, но это лишь фантомное чувство. Что-то мешает, но першения нет. Минхо, должно быть, заметил его внутреннее смятение, или, может быть, то, как побелели костяшки его пальцев, поэтому он кладет руку ему на бедро и рисует круги большим пальцем, чтобы успокоить его. Это не должно было работать, но это помогает, успокаивает его нервы. — Прежде всего, — начинает он, и его голос звучит спокойнее, чем он есть на самом деле, — я хочу, чтобы ты знал, что ни в чем из этого нет твоей вины. Я не хочу, чтобы ты переживал или жалел меня. Рука на его бедре замирает, но он игнорирует это, закрывая глаза. Это глупо, но, закрыв их, он чувствует себя в безопасности. В этом нет логики, но это помогает ему притворяться, что его никто не видит. С тех пор, как он был ребенком, для него это был такой способ найти в себе мужество продолжать что-то делать. — У меня Ханахаки. После этого рука на его бедре напрягается.

***

Сынмин вспоминает, что однажды услышал это по телевизору. Возможно, это был какой-то документальный фильм, который просто играл на фоне, чтобы развлечь его во время выполнения домашней работы. Предполагалось, что это поможет ему сосредоточиться, но вместо этого он стал уделять больше внимания экрану, чем домашнему заданию. — Болезнь Ханахаки в некотором роде наследственная, — объясняет женщина в белом халате. — Было проведено еще недостаточно исследований, чтобы создать что-то вроде вакцины или предотвратить ее, поскольку она частично зарождается в нашем мозгу, — продолжает она, указывая на свою голову. Сынмин хмурится, откладывает тетрадь и полностью сосредотачивается на телевизоре. — Много лет назад люди верили, что это происходит от неразделенной любви, но это само по себе не поддается научному объяснению, — говорит ее коллега, пожилой мужчина в таком же белом халате. — Мы не могли объяснить это с помощью технологий того времени, но мы можем сделать это сейчас, хотя мы еще многого не знаем. — Люди с Ханахаки заболевают не от неразделенной любви, что было доказано недавними случаями заболевания у людей, которые не попадали под это условие. По правде говоря, Ханахаки вызывается серьезными изменениями в биохимии мозга, но также существует определенный ген, благодаря которому и развивается данная болезнь. К счастью, это редкость, и только около трех процентов населения имеют этот ген. Кроме того, Ханахаки может развиться только у мужчин, хотя женщины также могут быть носителями. Тогда ему было трудно понять большинство слов, но суть была ясна. Годы спустя, движимый собственным любопытством, он глубже изучил тему и понял, как это работает. Ханахаки передается по наследству, и этого достаточно, чтобы он был в ужасе от возможности подхватить эту болезнь. Его мать как-то сказала ему, что у ее семьи был этот ген на протяжении нескольких поколений, но только у нескольких его родственников это имело какие-то последствия. У его дяди Ханахаки развилась до последней стадии, потому что он отказался от операции. Любовь к умершей жене была сильнее его воли к жизни. В то время Сынмин считал это глупым. Он уважал своего дядю, и именно поэтому он счел его решение таковым: зачем жертвовать всем ради кого-то, кого уже никак не вернуть? Он задается вопросом, была ли это карма, которая заставила его оказаться в той же ситуации, в какой был его дядя, прежде чем его здоровье пошатнулось и он умер. Была ли это вселенная, заставившая его побывать в чужой шкуре в надежде, что он выяснит, каковы же его собственные причины. Наверное, так и есть.

***

— В каком смысле ты будешь делать операцию? Сынмин должен признать, что это не та реакция, которую он ожидал от Минхо. Он думал, будет взрыв, да, но не в таком безумном, неверующем виде. Парень перед ним выглядит опустошенным, его лицо болезненно бледное, а между бровями залегла глубокая морщина. Он ожидал смирения, жалости, поддержки. Он ожидал многого, но получил нечто иное. — Что еще я должен делать? — вопросом на вопрос отвечает Сынмин, сбитый с толку. Минхо тревожно прикусывает губу. — Я не могу ждать, пока медленно увядаю. Я не хочу умирать. — И ты предпочитаешь быть просто оболочкой самого себя? — возражает Минхо, глядя глубоко в его душу. Сынмин пожимает плечами. — Операция — это последний выбор, Сынмин, а не первый. Есть… есть еще терапия. Ты думал об этом? — Терапия предназначена для тех, кто скорбит, или для людей с психическими заболеваниями, хен. Она бесполезна для влюбленных людей, — выплевывает Сынмин, стискивая зубы сразу после этого, наблюдая, как лицо Минхо вытягивается еще больше. Это причиняет боль самым ужасным образом — расползается прямо от сердца и останавливается в животе, скручивая внутренности в тугие узлы. — Но все же, — начинает Минхо, отчаянно ища способ, который не предполагает разрезание Сынмина на хирургическом столе. — Должен быть другой способ, помимо этого. — Я не думаю, что такой есть, — голос младшего срывается. — Тоска убивает, Минхо-хен. Это убило моего дядю и убьет меня, если я позволю. Я так долго пытался обмануть себя, я пытался убедить себя, что не люблю тебя в этом смысле, но это не сработало. Я знаю, что у меня нет возможности перестать любить тебя, и если я смогу продолжать стоять рядом с тобой, оставаясь лишь собственной оболочкой, тогда я сделаю это, потому что другой вариант — сдаться и умереть. Сынмин хотел бы, чтобы у него были силы закрыть глаза прямо сейчас, только чтобы не видеть печаль, запрятанную глубоко в острых чертах лица Минхо. Он ненавидит себя за то, что старший сейчас такой: потерянный и маленький, желающий помочь и отчаянно ищущий другой путь, вообще любой, который будет лучше, чем операция, что оставит Сынмина опустошенным и едва ли человечным. Минхо, должно быть, что-то придумал, потому что внезапно его выражение лица становится решительнее, и Сынмин не может, ради всего святого, прекратить тонуть в этих глубинно-черных глазах. Глазах, которые ему снились большее количество раз, чем он может сосчитать. — Я влюблюсь в тебя, Ким Сынмин. — Что?! — почти кричит Сынмин, пораженный. Его глаза широко открываются, шире, чем когда-либо, но Минхо, похоже, не собирается отступать. — Это не так просто! Ты не можешь просто сказать, что влюбишься в меня, и надеяться, что это сработает! — Дай мне время, — умоляет старший, кладя обе руки на чужие запястья так нежно, что это кажется неправильным. — Я влюблюсь в тебя, но не делай операцию, Сынмин, пожалуйста. — Это не сработает, — пораженно говорит Сынмин, опуская взгляд. Он больше не может смотреть в глаза Минхо, он не может притворяться, что не видит, как за фальшивой сталью его глаз скрывается только отчаяние. — Позволь мне попробовать.

***

Дело в том, что Сынмин не сможет в ближайшее время сделать операцию. Прямо сейчас он находится на ранней стадии Ханахаки, той, когда лепестки выходят с редкой частотой. После того раза он больше не кашлял, и с тех пор прошло пять дней. Он хотел бы позволить этому обмануть себя, предполагая, что лепесток ему привиделся, но он не может, не тогда, когда доказательство лежит, медленно иссыхая, на его прикроватном столике, чтобы он смотрел на него каждую ночь перед сном. У него еще есть несколько месяцев, пока его состояние не ухудшится. Как бы он ни хотел не проходить через это, он должен, потому что это единственный способ удалить цветы хирургическим путем. Болезнь должна достичь определенной стадии, чтобы операция была эффективной, иначе она бесполезна, а цветы будут расти с еще большей скоростью, что делает Ханахаки более опасной и увеличивает процент вероятной смерти. Это, конечно, то, к чему приходит и Минхо, и он просит его дать ему время таким слабым голосом, что очень контрастирует с его обычным поведением. Он просит его в надежде, что он сможет влюбиться в него, в надежде, что он сделает его счастливым. Звонок от матери несколько дней спустя, пока устало лежал на своей кровати после того, как он снова откашлял еще один лепесток, содержит следующее: — Привет, мам, — начинает парень после четырех пропущенных. — Как твои дела? — Прекрасно, как всегда, любимый, — мило и любяще отвечает женщина. — А как ты, Сынмин-а? Прошло много времени с тех пор, как мы разговаривали в последний раз. Твой папа соскучился. Сынмин слегка улыбается, даже если он понимает, что его мать не может этого увидеть. — Я в порядке, просто устал. Ну, знаешь, из-за учебы, — он лжет. — Скажи папе, что я тоже по нему скучаю. — Я передам ему, как только он вернется домой. О! Я вспомнила о том, что хотела спросить. Ты приедешь домой на праздники? — взволнованно спрашивает она, ее голос становится на октаву выше. — Мы с твоей сестрой собираемся пойти на фестиваль в дом твоей бабушки, и, может быть, если ты не будешь слишком занят, тоже пойдешь с нами? Сынмин закусывает губу, глядя на календарь над своим столом. Он мог бы пойти, в том-то и дело, праздники и выходные не помешают его учебе, но он не уверен, что это хорошая идея. Он не видел свою мать с летних каникул, и он не врет, когда говорит, что скучает по своей семье. И все же он не может перестать сомневаться, потому что не хочет, чтобы мама узнала о его болезни. Если бы он мог, он бы никогда не сказал ей, никогда не заставил бы ее пройти через это еще раз. Она уже потеряла своего родного брата из-за Ханахаки, и Сынмин не хочет, чтобы она начала волноваться о том, что может из-за этого потерять еще и сына. Он хмыкает, играя с ниткой, торчащей из простыни. Он мог бы просто как-нибудь выкрутиться, притвориться, что все в порядке, и оставить все как есть. Но опять же… — Ничего, если я возьму с собой Минхо-хена? Мы должны были провести выходные вместе… На самом деле, это не было ложью. Это предложил сам Минхо (который в последнее время стал намного более ранимым, чем обычно, и, если раньше на просьбу Сынмина потусоваться вместе он реагировал резко и категорично, сейчас же был тихим и со всем соглашающимся). Сынмин все еще думает, что влюбиться в человека по собственной воле невозможно (в отличие от мнения Минхо), но единственное, что он может сделать, пока не назначена дата операции, это ждать. Его лечащий врач сказал, что болезнь развивается медленно, а это значит, что ему еще предстоит пройти долгий путь, прежде чем он сможет избавиться от этого. Скорее всего, через год, если ему повезет и болезнь продолжит прогрессировать. — О, — удивленно произносит женщина в трубку. — Конечно, ты можешь взять его с собой. Но вам придется спать вместе в твоей комнате, потому что твоя сестра займет комнату для гостей. Это не первый раз, когда им двоим предстоит спать в одной комнате. Но им еще придется спать на одной кровати, и это то, что Сынмин бы не стал делать специально. Отчасти потому, что Минхо во сне просто неуправляем. Иногда, после особенно напряженного дня, он кричит ни с того ни с сего (как он не просыпается от собственных криков, остается загадкой), и большую часть времени он пинается, особенно сильно достается одеялу. Другая же причина гораздо более очевидна: его сердце не выдержало бы вида спящего Минхо так близко. — Нет проблем, спасибо, мам. После этого они некоторое время просто разговаривают, ведут беседу, не несущую в себе никакой эмоциональной нагрузки, о его родителях и их соседях, о стольких вещах, что Сынмин не может не ностальгировать. Разговор с мамой всегда заставляет его так себя чувствовать, ведь она так сильно напоминает ему о том периоде времени, когда он был младше, был подростком, ребенком, всегда жизнерадостным и, казалось бы, полным неисчерпаемой энергии. В конце концов она вешает трубку, чтобы пойти приготовить ужин, и Сынмин остается с призраком ее мягкого голоса и воспоминанием о ее улыбке.

***

Сынмин никогда не знал кого-то, кто прошел через операцию. По крайней мере, лично. Не то чтобы он ничего не знал об этом. Как человек, которому потенциально суждено пройти через подобное, он должен был знать. На всякий случай. Итак, суть медицинской процедуры и ее побочных эффектов такова: вы никогда не будете прежними. Даже если вы выздоровеете, ваши воспоминания (а в некоторых случаях и химические процессы в мозге) никогда не будут такими, какими были раньше. Некоторые люди сравнивают это с лоботомией, хотя это не совсем то же самое. Благодаря операции ваш мозг остается нетронутым, но акт насильственного удаления растений — физического проявления болезни — оставляет свои последствия. От частичной потери памяти до ощущения эмоционального оцепенения. Оболочка самого себя, как сказал Минхо, и он не ошибся. Большая часть его воспоминаний о Минхо будет потеряна или, в лучшем случае, размыта. Это не так важно, если вы не особенно близки с человеком, к которому испытываете чувства, но он знает Минхо с восьми лет. С ним связана, можно сказать, большая часть его жизни. Старший был рядом почти на всем ее протяжении, и Сынмин помнит все о детстве и своем друге — моменты взаимодействий Минхо и Джисона больше всего, поскольку они были неразлучны, когда были младше. Они все еще неразлучны, но уже не так привязаны друг к другу, как это было раньше, когда Джисону было сложно преодолеть свою чрезмерную застенчивость, из-за чего тот всегда был рядом с Минхо, поскольку он был старше и, соответственно, мог защитить. И так как Джисон и Хенджин также отчасти неразлучны (Сынмин думает, что они встречаются, только они об этом не знают), его воспоминания о собственном лучшем друге тоже будут размытыми. И это разрушительно — думать о том, сколько в его жизни будет потеряно из-за того, что его любовь слишком велика, чтобы он мог ее преодолеть. Тоска, как сказала бы его мать. Теперь он понимает своего дядю. Он понимает, почему тот решил сдаться вместо того, чтобы провести остаток лет в пустоте, когда он мог бы отдавать и получать любовь в ответ, понимает, почему он предпочел умереть вместо того, чтобы забыть моменты, проведенные с любовью всей его жизни. Это больно, но еще больнее было бы не иметь возможности провести остаток своих дней рядом с Минхо, рядом с его друзьями, рядом с его семьей. У его дяди не было другого выбора — он был женат более двадцати лет, и его жена не смогла бы вернуться к нему, как бы сильно он этого ни хотел. Но у Сынмина все не так. У него есть близкие, и этого достаточно, чтобы принять решение в пользу операции, если то, что пытается сделать Минхо, не сработает (когда это не сработает).

***

Минхо соглашается, когда Сынмин предлагает ему поехать вместе в дом его родителей. К счастью, они живут не слишком далеко, всего полтора часа на поезде или около того: они переехали в другой город после того, как Сынмин уехал учиться в университет. Парни отправляются в пятницу днем, и Сынмин всю дорогу спит, положив голову на плечо Минхо. (Это то, чем они занимаются в последнее время — Сынмину было очень сложно заснуть. Бессонница взяла над ним верх, и даже консилера уже недостаточно, чтобы замазать темные круги под глазами. Но он может вздремнуть, когда рядом Минхо, и это успокаивает и поселяет чувство умиротворения, независимо от ситуации.) Его мать с энтузиазмом приветствует их, целует его в щеку после того, как он слегка приседает, чтобы она могла дотянуться, и нежно сжимает руки Минхо. Она позволяет им немного отдохнуть, и Сынмин спит еще пару часов, прежде чем его отец и сестра возвращаются домой, и их зовут вниз на ужин. Даён стала еще красивее с прошлого раза, когда около года назад он видел ее. Высокая и элегантная девушка, с длинными волосами цвета карамели, вьющимися на концах. Она крепко обнимает его и щиплет за щеки, пока он не начинает вопить, чтобы она прекратила, а она хихикает, прежде чем отпустить его и вместо этого подойти к Минхо. — Тебя я тоже давно не видела, Минхо-я, — она улыбается, из-за чего ее глаза превращаются в маленькие полумесяцы. — Ты хорошо заботился о Сынмин-и? — Нуна, я сам могу позаботиться о себе, — слабо протестует Сынмин, накрывая ладошками слегка покрасневшие щеки. Она отмахивается от него. — Минхо ужасно справлялся с этой задачей, когда вы были детьми. Разве не он отпугнул первого парня Хенджина? Минхо широко и удивленно открывает глаза и смотрит на Сынмина, а его уши начинают краснеть. Младший думает, что это хорошо сочетается с цветом его собственных щек. — Это ты виноват? — Сынмин дразняще улыбается, переваривая эту информацию. — Я не знал, что ты был причиной того, что его парень выглядел таким нервным, когда расстался с Джини, хен. — Я ничего не делал! — защищается Минхо. Как будто его уши уже не выдали его. — И он все равно был мудаком. Это правда. Хенджин согласился встречаться с ним только потому, что это было первое признание, которое он когда-либо получал, и он не мог сказать «нет» — черт возьми, он даже не знал, что мог сказать «нет». Парень, о котором идет речь, был худшим, он пригласил Джини на свидание только потому, что тот был симпатичным, и он подумал, что было бы классно встречаться с ним. Как будто Хенджин был гребанным аксессуаром. Кроме того, Хенджин рассказывал, что однажды видел, как его парень флиртовал с девушкой из танцевального клуба, но даже после этого не знал, как расстаться с ним. По-видимому, Минхо решил эту проблему за него. — Конечно, хен-и, — напевает Сынмин, наблюдая за тем, как уши Минхо становятся еще более красными. Вскоре его отец возвращается домой и, переодевшись в домашнюю одежду, приветствует обоих парней, крепко обнимая их. Ужин проходит гладко, его мать готовит кимчичиге специально для него (на что его сестра закатывает глаза), и после этого они решают, что каждый может пойти и заняться своими делами. Завтра они собираются на фестиваль, и Сынмин хочет погулять по окрестностям перед этим, а также поговорить с сестрой. Наедине. Точнее, он пытается заставить себя сделать это. Завтра.

***

У его дяди никогда не было своих детей. Он и его жена удочерили маленькую девочку по имени Даён. Они были счастливы все время, проведенное вместе — настоящая семья, во что бы то ни стало. Кровь никогда не имела для них значения, все, что имело значение, это любовь, которую они дарили друг другу. Его мать однажды призналась ему, что надеялась, что Сынмин-и будет девочкой, и чувствовала себя тревожно, когда узнала, что у нее будет мальчик. Поскольку предрасположенность к Ханахаки только у мужчин, она никогда не боялась того, что в ее легких могут прорастать цветы, она скорее боялась за своих будущих детей. Именно поэтому она не рискнула завести еще одного ребенка после рождения Сынмина. Когда Сынмин думал об этом, то был уверен, что ничего бы не изменилось, если бы он родился девочкой, потому что все равно полюбил бы Минхо. Несмотря на то, что большую часть времени он спокоен и серьезен, в душе Сынмин романтик, живущий в окружении любви: к семье, к друзьям, к нему. Он убежден, что не существует такой вселенной, в которой он не любил бы Минхо. Но только в этой, его вселенной существует физическое проявление того, насколько глубоки его чувства. Даён переехала к его родителям после смерти дяди — ее отца. Ей было тревожно и страшно оставаться одной, она не хотела возвращаться в детдом после того, как во второй раз потеряла родителей. Сынмин никогда прямо не спрашивал ее о жизни до того, как ее удочерили, но он слышал кое-что от своих родителей. Ее биологические родители умерли из-за какой-то болезни, когда ей было шесть лет, а дядя и тетя Сынмина удочерили ее два года спустя. К тому времени, когда умер ее отчим, ей было четырнадцать, но она любила и скорбела о приемных родителях, как о родных. Они были родными, в каком-то смысле. Родители Сынмина начали называть ее своей дочерью всего через несколько месяцев после того, как она переехала. Даён с трудом приняла их как свою новую семью, боясь потерять снова, но все они (включая Сынмина) усердно работали, чтобы дать ей понять, что этого не случится, в ближайшее время точно. Сынмин любил Даён с самого детства. Разница в возрасте между ними, казалось, не имела большого значения, они легко ладили, и Даён всегда казалась ребенком рядом с ним, как будто двух лет, которые она провела в детдоме (что заставило ее повзрослеть раньше времени), не существовало. Хоть они и нечасто виделись до смерти его дяди, они легко сблизились. Вот почему он не может держать свою болезнь в секрете от нее. Не после того, как она дважды пережила смерть отца, не после того, как у нее, наконец, снова появилась семья. Он не жестокий человек, и она этого не заслуживает. Он может держать это в секрете от своих родителей, потому что они его родители и вся эта ситуация скоро придет к своему завершению, но он не может скрывать это от своей сестры, которая всегда была предельно честна с ним в плане своих чувств, на которую он полагался каждый раз, когда ощущал себя неуверенно. Между ними есть та самая связь брата и сестры, и он любит ее всей душой. Но легче сказать, чем сделать. Даён, должно быть, замечает, как он нервничает рядом с ней, потому что на следующее утро перед завтраком она берет его за руку и тащит на улицу, чтобы немного погулять по округе, подчеркивая, что она хочет пойти с ним наедине. Минхо немного ошарашен этим, и Сынмин предлагает ему чуток поспать, пока они отсутствуют, но он не уверен, что старший его послушает. Она рассказывала о своей новой работе в модельном агентстве (в должности специалиста по маркетингу) около пятнадцати минут, а Сынмин отвечал только кивками и протяжными «а-а» время от времени, но ей надоедало ждать, когда он возьмет на себя инициативу. — Что происходит? Ты ведешь себя странно со вчерашнего ужина. Я знаю, ты хочешь о чем-то поговорить, даже не пытайся это отрицать, — бросает она. Сынмин чувствует, как у него начинают потеть ладошки. — Об этом трудно сказать, — бормочет он. Они сейчас находятся рядом с парком, который немного больше, чем рядом с его квартирой. Даён снова берет его за руку и присаживается вместе с братом на скамейку. — Что-то случилось, Мини? — спрашивает она с тревогой в голосе. Сынмин может только кивнуть. — Ты же знаешь, что можешь рассказать мне все, да? Ты мой брат. — Я знаю, нуна, — отвечает он, делая глубокий вдох. — Я просто… Помнишь, как… из-за чего умер дядя? Он видит в ее глазах мелькнувшую печаль, прежде чем она кивает, ожидая, когда он продолжит. Ее рука не отпускает его, что дает ему силы продолжать. — Я думаю, ты уже знаешь, что эта болезнь наследственная. По маминой линии она передавалась из поколения в поколение, поэтому дядя решил не заводить биологических детей, — он сглатывает. Теперь он уверен, что Даён начала понимать, к чему он клонит, она ведь неглупая, но, тем не менее, он должен сказать это вслух. — У меня тоже Ханахаки. К чести Даён, она не плачет, но Сынмин видит по ее глазам, что она сдерживается. Вместо этого она обнимает его, ее тепло проникает сквозь его одежду и пропитывает чувством безопасности. Они так и сидят, обнимаясь на первой попавшейся скамейке в девять утра субботы, и всего этого кажется слишком много, но и слишком мало одновременно. Когда она первой разрывает объятия и вытирает его лицо рукавом, Сынмин понимает, что тихонечко плакал. — Все в порядке, Сынмин-и. Я уверена, что тебе скоро станет лучше, — бормочет девушка напряженным голосом. Затем она поднимает брови. — Ну, как дальше? Что ты планируешь делать? Он может услышать неозвученный вопрос между ее словами. Ты будешь делать операцию или собираешься умереть? Ты тоже оставишь меня? — Буду делать операцию. Она вздыхает с видимым облегчением и сжимает его руку в своей. Затем, с немного грустной улыбкой, она спрашивает: — Кто это? Хенджин? Он почти смеется над этим, потому что этого следовало ожидать. Почти все, кто знал их обоих и видел их взаимоотношения, задавали разные вопросы об одном и том же. Вы с Джини встречаетесь? Он твоя школьная любовь или что-то в этом роде? Как давно вы вместе? Это странно, всегда было странно, но он уже привык к этому. Он даже был влюблен в него, когда они переходили в среднюю школу и половое созревание сильно ударило по ним, но продлилась эта влюбленность всего около двух недель. — Нет, — хихикает он. — Почему все так думают? Он просто мой лучший друг. — Ну, вы всегда были ужасно близки, прям неразлейвода… Если это не он, кто тогда? — требовательно спрашивает Даён. Сынмин колеблется, прикусывая губу. Он не может сказать ей, не сейчас, когда Минхо живет с ними под одной крышей и, возможно, прямо сейчас спит на его кровати. Но он и скрывать от нее ничего не хочет. Он просто пока… не готов. — Я расскажу тебе позже. Я не могу сделать это прямо сейчас, просто… Это неплохой человек, клянусь! Только потому, что он не отвечает на мои чувства, не значит, что он виноват, — старается успокоить ее Сынмин. Она, кажется, не слишком убеждена, но все равно кивает. — Хорошо, я подожду, пока ты не будешь готов. Но это ведь значит, что я уже его знаю, — серьезным тоном говорит она, но затем смягчает взгляд и добавляет: — И в этом никто не виноват, Мин-а. Ты ничего не можешь с этим поделать, и другой человек тоже. Со всеми болезнями так. Сынмин хочет верить ее словам, хочет убедить себя, что она права, что это была не его вина — в том, что влюбился, в том, что не был достаточно осторожен и не предостерег себя от этой участи. Но он не может. Он просто не может осознать это, не может поверить, что это было неотвратимо, что у него не было достаточно сил избежать этого. Он не может, потому что давно знал, что все может прийти к этому. Тем не менее, он сглатывает комок в горле, а его сестра молчит. Он тоже, и они возвращаются в дом своих родителей в напряженной тишине.

***

Минхо говорит, что они встречаются. Он говорит это так уверенно, что сам почти верит в это. Сынмину кажется, будто он его жалеет. И он не может думать иначе, не тогда, когда он видит взгляд, которым Минхо время от времени одаривает его. Видит, как темнеют его глаза — как будто над ними нависла туча, как будто он злится и грустит одновременно. Младший презирает этот взгляд, не хочет, чтобы Минхо смотрел на него так; он желает, чтобы его глаза загорались озорством и дразнящим блеском, как обычно было, когда они шуточно ссорились или объединялись против Чанбина. Однако Сынмин не осмеливается сказать ему об этом. Он может только сожалеть о том, что тогда сказал Минхо о своей болезни. Это была плохая идея. О чем он только думал? В том то и дело, что ни о чем из этого, его разум был затуманен. Кажется, он совершил ошибку, полагая, что было бы лучше не скрывать это от него и просто быть честным. Он больше никогда не хочет смотреть на то, как у Минхо разбивается сердце. Вот почему он затыкается, когда Минхо говорит о них обоих, как о паре. Он не ожидал, что старший скажет это перед его семьей после того, как мама спросила его, как дела у него в личной жизни. — О, божечки! — удивленно восклицает женщина, но затем, отодвигая пустую тарелку в сторону, опирается на стол. — Это так неожиданно, но я рада слышать, что ты встречаешься с милым Минхо, детка. Сынмин застонал, закрыв лицо руками в надежде провалиться под землю. — Это произошло… недавно. Мы все еще пытаемся, — залепетал он, закрыв глаза. — Так вот почему ты взял его с собой на праздники? — спросила его сестра, хотя ее тон звучал обвиняюще. Я знаю, что ты делаешь, Сынмин, вот, что он означал. Младший может только пробормотать что-то неразборчивое в ответ. После этого за столом разгорается болтовня, но Сынмин отключается и, извинившись, встает из-за стола, чтобы поставить грязную посуду в раковину, что он и делает, а затем продолжает смотреть в никуда, положив руки на край раковины. Это так странно, он не знает, что делать, что думать, и Минхо сказал это так небрежно, выбросил простое и неопределенное «О, на самом деле, мы теперь вместе», что он подчеркнул легким касанием руки к запястью младшего. Он изо всех сил пытается примириться с якобы надежным планом Минхо, задаваясь вопросом, почему он вообще согласился. Он не был надежным, ведь, судя по всему, это одна сплошная, огромная глупость. — Все в порядке? — голос Минхо пугает Сынмина так сильно, что его рука почти соскальзывает со столешницы. Он оборачивается, кладет руку на свою быстро вздымающуюся грудь и бросает на старшего чересчур разозленный взгляд, на который Минхо закатывает глаза. — Я чуть не умер от страха, хен! — Черт возьми, это было близко, — смеясь, говорит Минхо, когда Сынмин обиженно ахает. — Ты не ответил на мой вопрос. Стараясь не прикусить губу (что он обычно делает, когда сомневается или лжет), он пожимает плечами в попытке изобразить безразличие. — Все замечательно. Просто мне интересно, смогу ли я пережить подколы моей семьи теперь, когда они все в курсе. Взгляд, которым Минхо одаривает его, означает, что он не верит ни единому слову младшего, но Сынмин не единственный, кто ходит на цыпочках с тех пор, как Минхо принял решение влюбиться в него, поэтому он больше не подстрекает Сынмина. — Ладно, как скажешь. По крайней мере, это значит, что кто-то возьмет на себя мою роль и будет дразнить тебя так, как ты того заслуживаешь, когда меня не будет рядом, — он подходит ближе, и Сынмин замечает у него в руках небольшую стопку тарелок — должно быть, он предложил отнести их на кухню, вероятно, в надежде избежать расспроса со стороны семьи Сынмина. Младший забирает тарелки из рук Минхо, чтобы начать их мыть. — О, видишь, не прошло и двух недель, а ты уже думаешь о расставании, — Сынмин драматично вздыхает, сосредоточенный на своих действиях. Он удивляется, когда не слышит в ответ привычной колкости, и бросает на Минхо короткий взгляд. Пропитанное болью выражение лица Минхо заставляет его желудок неприятно сжаться. — Нет, я не… Я не это имел в виду, — поспешно говорит Минхо, его голос сквозит отчаянием. — Все в порядке. Это была шутка, хен, — хотя не совсем, но он этого не говорит. — Прости, Сынмин-а. Отмахнувшись, Сынмин передает ему полотенце. — Лучше помоги мне с этим, чтобы не слоняться без дела. Если ты, конечно, не хочешь вернуться к каверзным вопросам моей сестры… То, как Минхо вздрагивает, почти похоже на победу.

***

Они хорошо проводят время на фестивале неподалеку от дома его бабушки, которая встречает их со всей своей любовью. Они и его семья решают попробовать разную уличную еду из выстроенных в ряд киосков, а Минхо с Сынмином так долго спорят о том, что лучше поесть, что его родители начинают без них. В конце концов они оба выбирают токпоккии и дакганджон. После трапезы его родители вместе с Даён собираются немного прогуляться, и Минхо с младшим решают сделать то же самое. Это не первый фестиваль, на который они ходили вместе, и даже их… отношения не делают атмосферу неловкой. Быть рядом с Минхо всегда было легко. — Посмотри на это, хен, — говорит Сынмин, когда они проходят мимо стенда, на котором выставлены всевозможные краски, кисти, картины ручной работы и маленькие глиняные фигурки. — Как ты думаешь, Хенджину нужны еще кисти? Они выглядят так красиво… Минхо пару секунд нечитаемо смотрит на него, глубоко задумавшись. Сынмин хмурит брови, собираясь задать этот вопрос еще раз, думая, что старший его не расслышал, но Минхо спустя мгновение пожимает плечами. — Кто знает, но он все равно никогда не отказался бы от чего-то бесплатного. Сынмин еще немного размышляет, прежде чем купить набор кистей. Они все сделаны вручную, на ручках вырезаны различные цветы, и в целом они выглядят очень красиво. Несмотря на все, что происходит с ним, Сынмин не может не находить цветы такими же прекрасными. Он покупает брелок с кроликом для Чанбина и пару необычных брелоков, которые он думает подарить Джисону и Феликсу. Для Минхо он покупает еду и сладости, которые на самом деле не считаются за подарок, ведь они едят их вместе, но это странно — покупать что-то для него, когда он рядом. Покупать вещи для его друзей всегда было весело (кроме тех случаев, когда наступало Рождество, и ему приходилось серьезно думать о том, что подарить, вместо того, чтобы просто брать то, что попадается на глаза). К концу ночи они решают устроиться на скамейке, чтобы посмотреть фейерверк, довольные и с заполненными различными закусками желудками. Только когда Минхо осторожно берет его за руку, это начинает казаться странным, в том смысле, что его кожу в месте соприкосновения начинает печь, а плечи напрягаются. Дело в том, что они оба на самом деле не любят тактильное выражение чувств, это слишком для них. Сынмин привык к этому, потому что у него есть Хенджин, который всегда закидывает руку ему на плечо, или Феликс, цепляющийся за его ладошку, и младший знает, что Джисон ведет себя точно также с Минхо. Ни один из них не отвергает подобное, когда это связано с друзьями, но они почти никогда сами не проявляют инициативу, и тем более друг с другом, когда все их взаимоотношение похоже на взаимоотношение кошки с собакой. Да, бывают моменты, когда Минхо гладит его по волосам или когда Сынмин сидит рядом с ним, прижимаясь, когда они смотрят фильмы, но Минхо никогда не брал его за руку, и это происходит не в качестве утешения или подбадривания, а потому, что так должна вести себя парочка. — Расслабься, — вздыхает в конце концов Минхо, его взгляд устремлен куда-то в черное, беззвездное небо. — Твоя рука не отвалится. Ну, по крайней мере, не сегодня. Сынмин заставляет себя расслабиться, отводя взгляд от лица Минхо, чтобы посмотреть на их сцепленные ладошки. Рука Минхо в его руке кажется такой маленькой. Их пальцы переплетены, и это почти гипнотизирующе. — Надеюсь, это не угроза. — Все, что я говорю, это угроза, Сынмин-а. Младший хихикает и больше ничего не говорит, предпочитая вместо этого наблюдать за фейерверком. Он старается не слишком часто бросать взгляды на идеальный профиль Минхо, красиво подсвеченный танцующими огнями от фейерверков, но не уверен, что у него получается.

***

Хенджин действительно плачет, когда Сынмин, наконец, однажды ночью набирается смелости, чтобы рассказать ему о своей болезни. Это была ночь кино, и у Сынмина начался приступ кашля, после чего он поспешил в ванную, откуда принес смятый в ладошке лепесток. Это почти забавно — то, как Сынмин, тот, кто болен, утешает своего друга, а не наоборот. Но это нормально, и это так похоже на них, что он не возражает против плачущего друга, который прилип к нему, словно пиявка, и который обнимает его с такой силой, что у него перехватывает дыхание. — Я бы даже не разозлился, если бы ты сейчас вскочил и сказал мне, что это просто такой пранк, — влажно бормочет Хенджин после десяти минут истерики, и Сынмин молча пропитывает салфеткой слезы на чужих щеках. — Я бы ударил тебя и заплакал еще сильнее, но, честно говоря, я бы предпочел, чтобы это оказалось розыгрышем. Сынмин смеется, щипая влажной салфеткой кончик носа старшего. — Я не настолько жесток, Хенджин. Прости, что заставил тебя плакать. — Ты не должен извиняться! Черт возьми, у тебя изначально не должно было быть никакой болезни, — ворчит Хенджин, и его глаза снова наполняются слезами, прежде чем он делает глубокий вдох и продолжает. — Я просто не могу в это поверить. Я помню… ну, знаешь, Даён. Твоего дядю. Мне было так грустно, хотя в то время я его почти не знал, и я не мог представить, что бы я чувствовал, если бы это был кто-то из моих близких. Прямо сейчас я проклинаю твои гены. Нежно поглаживая его по макушке, Сынмин позволяет Хенджину положить свою голову ему на плечо и обнять его так, будто старший собирается слиться с ним в одного человека. Среди его друзей единственный, кто знает, что Даён не является биологической сестрой Сынмина, это Хенджин, и то только потому, что они знают друг друга с пеленок, так что Хенджин не мог не знать всю ситуацию, связанную со старшей сестрой Сынмина. Джисон и Чанбин ничего не знали, ведь они начали дружить через пару месяцев после того, как Даён была официально представлена как его старшая сестра. Хенджин также единственный, кто знал, что у Сынмина может возникнуть Ханахаки, потому что его семья была на похоронах его дяди. Ну, теперь и Минхо тоже, но это произошло совсем недавно. — И кто это? Этот вопрос прозвучал настолько тихо, что Сынмин мог притвориться, что не услышал, чтобы просто не отвечать. Хенджин, вероятно, сделал это специально, чтобы дать ему выбор. Между ними воцаряется тишина, прежде чем младший открывает рот. — Это Минхо-хен. Кто же еще это мог быть… — он невесело усмехается. — Я не знаю, Минни, по твоему лицу действительно сложно что-либо прочитать. Если бы я не видел, как ты напился на вечеринке по случаю своего дня рождения в прошлом году, я был бы крайне удивлен. — Ты обещал никогда больше не поднимать эту тему, — смущенно скулит Сынмин, заставляя Хенджина хихикать. — И еще, пожалуйста, не говори Джисону, но мы вроде как… встречаемся. При этих словах Хенджин вскакивает, отлетая от младшего так, будто его ударило током. — Ты и Минхо-хен — что?! — кричит он, широко раскрыв глаза и рот. Сынмин вздыхает. — Но ты все еще болен? Мини, я не понимаю. — Это не то, что ты думаешь. Он не влюблен в меня. Затем Сынмин рассказывает Хенджину всю ситуацию, и его друг молча слушает, пока младший посвящает его во все происходящее — от его звонка Минхо рано утром до поездки в дом его родителей. Хенджин — самый эмоциональный человек в его окружении, но в данной ситуации его реакция на рассказ Сынмина заключается лишь в тяжелых, иногда удивленных вздохах. Закончив, старший смотрит на свои ладони, по-видимому, плавая в своих мыслях. — Я не уверен, Минни. Я имею в виду, это может сработать, но все же… — начинает он, прежде чем Сынмин перебивает. — Это не сработает, хен, я знаю. Он никогда не любил меня, поэтому у него нет возможности… заставить свои чувства измениться за несколько месяцев? Это невозможно. Так не работает. — Но все же, — настаивает Хенджин, и его глаза снова слезятся, — он прав, знаешь. Кто знает, как долго ты будешь собственной тенью, когда сделаешь операцию. Ты же будешь просто ходячим трупом, Сынмин. — Хенджин, я знаю, но у меня нет другого выбора! — прикрикивает младший, но его сразу же одолевает чувство вины, когда он видит удрученное лицо Хенджина. — Прости, я не должен был кричать. Я просто… Джини, мне не нужна ложная надежда. Я был полон надежд, чтобы признаться, но это не сработало. В итоге я просто чувствую себя несчастным, и из-за этого все вы тоже несчастны. Я начну рвать на себе волосы, если увижу лицо хена, когда он подумает, что я больше не смотрю на него так же, как он смотрит на меня. Я устал и знаю, что все это ложь. Это ни за что не сработает, и это просто жестоко — заставлять меня надеяться и думать о том, что могло бы быть, если конец и так всем известен. Хэппи энда не будет. Я либо стану зомби, либо умру. — Я все еще не понимаю, почему стать зомби — лучший вариант, — выпаливает Хенджин, а затем начинает паниковать. — Это прозвучало неправильно! Я не хочу, чтобы ты умер, Мини, но я и не хочу, чтобы всю оставшуюся жизнь ты был ходячим мертвяком. Минхо-хен был рядом с нами большую часть нашей жизни. Как я могу просто смириться с тем, что мой лучший друг не вспомнит ничего из-за этой гребанной болезни? — Но людям становится лучше. Я не буду таким всю оставшуюся жизнь. И это значит, что я смогу быть рядом с тобой, с Джисоном, со своей семьей и остальными. И с хеном тоже, даже если есть риск почти ничего о нем не помнить. Некоторое время Хенджин выглядит подавленным и потерянным, смотрит в потолок, обдумывая все, что было сказано ранее. Затем он ерзает рядом с ним на кровати, снова обнимая его, как делал до того, как Сынмин начал говорить. — Знаешь, это может сработать. Мне кажется… Хен так долго воспринимал тебя как милого младшего брата. Я не думаю, что он когда-либо думал о тебе, как о ком-то, с кем можно встречаться. Типа, когда ты проводишь очень много времени с другом, что забываешь, что он симпатичный, и осознаешь это только тогда, когда кто-то другой обращает на него внимание. Это все еще не значит, что он обязательно влюбится в тебя, но он мог бы, — Сынмин хмыкает. Слова старшего не совсем убедили его, но он и не думает спорить. — И ты милый. Джисон был влюблен в тебя, когда мы учились в средней школе. Сынмин приподнимает бровь, впервые слыша об этом. — Ревнуешь, да? Хенджин хихикает. — Заткнись. Это не так. Я думаю, что все в нашей компашке были влюблены в тебя в какой-то момент времени. Кроме, разве что, Чан-хена. Он по уши влюбился в Чанбин-хена, как только увидел его. — Это всего лишь твои предположения. Я не знаю, с чего ты это взял, — Сынмин закатывает глаза, а затем добавляет: — Вообще-то не все. Минхо-хен никогда не любил меня. — Но, надеюсь, он полюбит в ближайшее время. Надеюсь. Снова надежда… Сынмин больше не хочет надеяться.

***

Хени сынмин, мне так жаль (15:33) я сказал джисону ㅠㅠ (15:33) знаю, ты говорил мне не делать этого, но это произошло случайно (15:34)

Я О Боже (16:12) Пожалуйста, скажи мне, что он никому не проболтался (16:12)

Хени МНЕ ОЧЕНЬ ЖАЛЬ, ТЫ ЖЕ ЗНАЕШЬ, Я НЕ МОГУ ЕГО КОНТРОЛИРОВАТЬ ㅠㅠㅠㅠ (16:17)

Я Дерьмо (16:17) Чанбин-хен только что написал (16:18) Ты обязан купить мне много еды, Хван Хенджин (16:18) В следующий раз, когда будешь болтать с Сони, постарайся сохранить хотя бы половину своих мозговых клеток (16:18)

Хени если это поможет, я сказал ему, что ты держишь это в секрете (16:18)

Я Хенджин. Это Джисон (16:19) Я удивлен, что ты думаешь, что, если сказал ему это, как-то помог ситуации (16:19)

Хени : (((((      (16:19) Вздохнув, Сынмин кладет свой мобильный телефон экраном вниз на стол, за которым он делал домашнее задание, и пытается избегать общения с Чанбином так долго, как только может. Хуже всего то, что это никак не может быть связанно с чем-то другим, кроме его новообретенных отношений с Минхо, не тогда, когда Чанбин — один из худших людей, с кем можно переписываться, потому что он оставляет сообщения Сынмина прочитанными до того момента, пока уже просто не становится грубо не отвечать. Ему удается довольно долго не думать о Чанбине, вместо этого сосредоточившись на домашнем задании. Только после того, как появляется Минхо с двумя чашками кофе, он больше не может этого избегать. — Звонил Чанбин. Я думал, ты не хотел, чтобы они знали, — его голос звучит смущенно, и это так неожиданно, что Сынмин чувствует, как кофе, глоток которого он только что сделал, пошел не в то горло. Минхо немедленно оказывается рядом с ним, похлопывая по спине. — Боже, по-моему, кофе пьют немного не так. — Заткнись, — хрипит Сынмин после того, как снова может дышать. — Я сказал тебе, что просто не хочу им говорить. Не то чтобы это секрет, но… я не хотел ввязывать их в это. Но я сказал Хенджину, и это была моя ошибка. Минхо приподнимает бровь, образуя идеальную дугу над левым глазом. — И Хенджин сказал ему? Сынмин качает головой. — Джисону. — О. Минхо понимающе кивает и подходит к другой стороне стола, где он оставил свой стакан с айс-американо. Сынмин пьет (на этот раз без происшествий) свой напиток, думая о том, что теперь делать. — Что нам делать? — спрашивает младший, потому что мнение кого-то другого (в особенности его предполагаемого парня) может действительно помочь. — А что тут можно сделать? — вместо ответа спрашивает Минхо, прокручивая ленту на своем телефоне. — Знаешь, я изначально был не против того, чтобы они знали. Я думаю, мы должны сказать им правду. — Что у меня неизлечимая болезнь? — Минхо замер, глазами все еще прикованный к экрану. — Извини, я просто волнуюсь. Я не хочу, чтобы они знали. Пока нет, и, если возможно, вообще никогда. — Но ты сказал Хенджину, так? — спрашивает старший, встречаясь взглядом с Сынмином. Последний пожимает плечами, не давая никакого конкретного ответа. Минхо кладет телефон на стол, прежде чем серьезным тоном заговорить. — Сынмин-а, я хочу спросить тебя кое о чем. Ты уверен, что влюблен в меня? Вопрос кажется таким неожиданным, что младший застывает. Он не знает, что происходит с его лицом, но это, должно быть, занимательное зрелище, потому что он видит, как выражение лица Минхо меняется с серьезного на сожалеющее. Это очень похоже на то, что чувствовал Сынмин в последнее время. — Ты сомневаешься в моих чувствах? — голос Сынмина звучит ровно и бесстрастно, и он чувствует, как кипящий гнев поднимается внутри. Он тихо начинает собирать свои вещи, закрывает учебник и кладет сверху на него блокнот. — Нет, я не это имел в виду. Я не… Не уходи, дай мне объяснить. — Я не то чтобы хочу тебя слушать, — резко бросает младший, все еще помня о том, где они находятся. Они на третьем этаже, который обычно является самым пустым в библиотеке, но это также означает, что любой звук, который может исходить от них, легко потревожит любого, кто находится там с ними. Он берет свою сумку после того, как, сложив свои вещи внутрь, встает, решив не обращать внимания на старшего, и быстро идет к лестнице. — Сынмин-а. Что знает Минхо? Как он может так легко сомневаться в его чувствах? Не похоже, что у Сынмина сегодня обострение болезни, даже если сейчас ему ничего не угрожает, он может притворяться пару дней, что у него внутри не растут цветы, пока он снова не начнет кашлять. Черт возьми, он сам является тем, кто недооценил свои чувства к Минхо, ему было страшно и пришлось принять их только тогда, когда проявился первый лепесток. Это потому, что я не был взволнован с тех пор, как мы начали встречаться? Задается вопросом он, поднимаясь по лестнице и перепрыгивая сразу через две ступеньки. Ну, это не то, что он может сделать, он не может быть взволнован, когда знает, что они встречаются только на словах, когда он знает, что все закончится ужасно для них обоих. Может быть, это способ Минхо послать меня нахуй и расстаться? Может быть, и так, и Сынмин чувствует, как желчь поднимается к его горлу. Прошло две недели, всего две недели, и если Минхо больше не может выносить его, значит, младший действительно был обречен с самого начала. Он мчится через главные двери, когда Минхо догоняет его и берет за руку, нежно, но уверенно. — Давай поговорим, — это все, что он говорит. — Я не в настроении для разговоров, — отвечает Сынмин, но все равно останавливается и не пытается оттолкнуть старшего. — Я не хотел сомневаться в тебе, Сынмин-а. Это не было моим намерением. — Тогда что ты имел в виду? Ты думаешь, что я на рандоме выбрал тебя и решил: да, это тот, в кого я хочу влюбиться. Я не ты, и если бы я мог выбирать, я бы не выбрал того, кто, как я знаю, не ответит мне взаимностью. Хотя ни один из них не повышает голоса, у Сынмина перехватывает дыхание. Возможно, это как-то связано с першением, которое он чувствует в горле, и он сглатывает в тщетной попытке избавиться от него. Или, возможно, с тем, как плотно сжатые губы Минхо показывают его боль. О, ну, вот почему Сынмин не хотел с ним говорить, находясь таким злым, потому что он не хотел сказать что-то обидное. Но уже слишком поздно. — Я должен идти, — вздыхает Сынмин, убирая руку Минхо со своей, но не прикладывая особых усилий. — Я не хочу говорить то, о чем потом пожалею, хен. Дай мне успокоиться, а потом мы поговорим. Рука Минхо безвольно повисает, когда Сынмин разворачивается и быстро идет в сторону своей квартиры. Он зарывает вопрос Минхо на дне своего разума. По крайней мере, до тех пор, пока он не почувствует, как лепесток пробирается вверх по задней части его горла.

***

Дваэкки-хен (Вчера) мини, что там насчет того, что ты и минхо-хен — встр? (16:17) поздравляю! (16:17) (Сегодня) мини??? (13:55) все в порядке? : (ты никогда так долго не отвечаешь (13:56)

Я Прости, хен. Вчера я отвлекся и забыл ответить (17:31) Все в порядке:) спасибо! (17:31)

***

На то, чтобы успокоиться, у него уходит пара дней, в течение которых Минхо не пытался связаться с ним, уважая его личное пространство. Последнее сообщение, которое он отправил, было простым: «Мне жаль. Пожалуйста, позвони мне, когда будешь готов», которое осталось непрочитанным. Так что да, он смотрит на это сообщение, лежа на своей кровати субботним утром после принятия ванны и чистки зубов. Минхо тоже рано встает, даже если он не жаворонок, поэтому Сынмин знает, что старший встал и, вероятно, уже позавтракал. На звонок отвечают после второго гудка. — Ким Сынмин, — небрежно здоровается Минхо, и Сынмин улыбается. — Привет, хен. Доброе утро. Наступает пауза, прежде чем старший снова начинает говорить. — Как ты себя чувствуешь? — Я в порядке. Может быть, мы могли бы поговорить? Лично, — спрашивает Сынмин тихим голосом. — М-м-м. Ты уже позавтракал? — Пока нет. Готовишь для меня? — легко спрашивает младший. Минхо почти смеется. — Я готовлю для себя и отдаю тебе то, что осталось, чтобы ты от голода не помер, — отвечает Минхо, и Сынмин слышит слабый шорох на заднем плане. — Спасибо, что не даешь мне умереть, хен, — он пытается поддразнить, но вместо этого звучит серьезно. Прочистив горло, он добавляет: — Я зайду через минуту. С этими словами он вешает трубку, не дожидаясь ответа. Он остается в постели еще на минуту, уже уставший, хотя сейчас девять утра и день только начался. Он оказывается у порога Минхо всего через двадцать минут. Тот открывает ему дверь после тихого стука, неуверенная улыбка украшает губы старшего, и Сынмин бессознательно улыбается в ответ. — Садись, — начинает он, входя в маленькую кухню, Сынмин следует его примеру. — Я планировал приготовить что-нибудь легкое, так что будет просто яичный рулет. Сынмин понимающе мычит, но не сразу садится. — Могу я тебе чем-нибудь помочь? — вместо этого спрашивает он. — Ну, если ты хочешь что-то сделать, то можешь включить рисоварку. Кивая, он делает, как было сказано, легко обходя Минхо, чтобы промыть рис и положить его в рисоварку, пока старший режет овощи. Между ними воцаряется тишина, и, может быть, Сынмин чувствует себя немного напряженно, но он изо всех сил старается не обращать внимания на странную атмосферу, пока ждет, когда рис будет готов, а Минхо возится около плиты. Он занимается выкладыванием риса в тарелки, пока Минхо режет яичный рулет на кусочки и также выкладывает на блюде. Несколько минут спустя они оба сидят за маленьким деревянным столом в углу комнаты, готовые приступить к еде. Завтрак проходит спокойно. Минхо заканчивает первым, что является обычным явлением, и терпеливо ждет, пока Сынмин доест. Как только младший отодвигает пустую тарелку в сторону, Минхо собирает грязную посуду и ставит ее в раковину. — Сегодня очередь Чанбина мыть посуду, — говорит он. Сынмин улыбается; очередь Чанбина каждый день, потому что иначе он практически бесполезен на кухне. — Он дома? — спрашивает Сынмин, глядя на рулет, который Минхо завернул в фольгу и отложил в сторону. Вероятно, для Чанбина. — Да, но он спит. Я думаю, он вернулся домой довольно поздно. Вероятно, он будет спать еще несколько часов. Они снова замолкают. Сынмину это не нравится, и он больше не может этого выносить, поэтому он вздыхает, чтобы успокоить нервы, и открывает рот. Но Минхо начинает говорить первым. — Я сожалею о том, что произошло в тот день. Я не хотел… пренебрегать твоими чувствами. Сынмин захлопывает рот. Затем снова открывает его. — Я знаю, ты сделал это не для того, чтобы заставить меня чувствовать себя плохо, хен, но это все равно причинило мне боль. Я знаю, тебе тяжело, — он хмурится, смотрит вниз, фокусируя взгляд на темно-коричневой поверхности стола, — но мне тоже тяжело. — Я не уверен, что нам стоило начинать все так. Наступает пауза. Воздух почему-то кажется гуще, но Сынмин не осмеливается поднять голову. Затем старший снова начинает говорить. — Я знаю это, — его голос мягкий, дрожащий. Сынмин ненавидит это. — Ведь ты был против этого с самого начала. Но я всегда думал, что ты по уши влюблен в Хенджина, Сынмин-а. Я никогда не думал, что, из всех, в кого ты мог влюбиться, этим человеком могу стать я. Казалось, у тебя никогда не было ко мне чувств, и Хани сказал мне, что он узнал об этом только потому, что Хенджин видел, как ты плакал из-за этого в прошлом году, но он сказал мне об этом только вчера. До того, как Хенджин сказал ему, он тоже думал, что ты влюблен в Хенджина. — Почему все думают, что он мне нравится? — Сынмин хмыкает, закрывая лицо руками. — Он мне как брат. Я знаю его дольше, чем Даён! Я люблю его, но не так. Зачем мне говорить тебе, что я люблю тебя, если тот, кто мне нравится, это он? — Я подумал, что ты, возможно, перепутал свои чувства ко мне с чувствами к нему. Я не хотел причинить тебе боль. — У меня было достаточно времени, чтобы проанализировать свои чувства к тебе и понять, что они отличаются от того, что я чувствую к кому-либо еще, — младший сглатывает, прежде чем продолжить. — Я знаю, ты всегда видел во мне непослушного тонсена, но я не видел в тебе просто хена, который заботится обо мне вот уже столько лет. Мне нравишься ты, только ты, даже если в это трудно поверить, — заканчивает он еле слышно. Минхо молчит, но Сынмин и не ждет от него каких-то слов. Тем не менее, он удивляется, когда чувствует, что старший касается его руки, мягко оттаскивая его пальцы от лица. Он позволяет ему, бессильный и всегда нуждающийся в его прикосновении. — Я не предлагал попробовать встречаться только потому, что я эгоист и не хочу тебя потерять, хотя я эгоист и не хочу тебя потерять. Я был влюблен в тебя раньше, Сынмин-а. Я тогда подумал, что это бессмысленно, потому что у меня в голове была установка, что тебе нравится кое-кто другой, поэтому я подавил эти чувства. Сбитый с толку, Сынмин поднимает голову так резко, что боится, что повредил шею. Во всяком случае, он сразу же забывает об этом из-за замешательства, которое захватило его. — Ты что?! — выпаливает он и знает, что, должно быть, выглядит смешно с широко раскрытыми глазами. — И ты подумал, что я могу снова понравиться тебе? — Ну, ты нравился мне раньше, так что да? — Минхо моргает, смущенный его поведением. Сынмину хочется смеяться, истерически так, и плакать, и, может быть, немного кричать. Но он не делает ни того, ни другого, просто застыв на месте, наблюдая за медленно краснеющими ушами Минхо и чувствуя, что он внезапно заглянул в другую вселенную, альтернативную реальность. Он не понимает, как старший так легко сказал это, выпалил, как будто это ничего не значило. И более того, Сынмин не понимает, почему он решил сказать это только сейчас. — Ты сумасшедший. Минхо, который все еще нежно держал руку Сынмина в своих ладонях, хмурится и дразняще щиплет его за тыльную сторону ладони. — Ты был прав, когда сказал, что ты непослушный тонсен, — вздыхает он, облокачиваясь на стол, не выпуская чужой руки из своих, — но с этим ничего не поделаешь. Ты щенок, который не поддается дрессировке. Сынмин влажно смеется, закатывая глаза. — Но я серьезно, Сынмин-а. Я знаю, что ты можешь мне понравиться, и это не займет много времени, — бормочет Минхо, глядя прямо ему в глаза, несмотря на то, что его уши горят. Сынмин аккуратно поворачивает свою руку в чужих, чтобы переплести свои пальцы с пальцами Минхо. — Я сделаю все возможное, чтобы дождаться тебя, хен. Улыбка Минхо ощущается почти как награда. Это похоже на надежду.

***

По просьбе Сынмина Минхо отказывается от утренней пробежки, и они оба решают устроиться поудобнее на диване. Погода не радует, как обычно и бывает в конце октября. И это просто отлично, потому что Сынмин чувствует себя уютно после колоссального эмоционального сбоя, через который он прошел, в руках Минхо, который нежно обнимает его за талию. Это один из немногих случаев, когда он не чувствовал себя неловко из-за того, что потакал своему желанию прикасаться к Минхо с тех пор, как они начали встречаться. Раньше он не позволял себе этого, а, когда все же удавалось выкрасть пару прикосновений, ему почему-то казалось, что он использует Минхо. Но старший не выглядит так, будто ему некомфортно, пока тепло обнимает его в ответ. Вместо этого его прикосновения полны нежности и заботы, и Сынмин чувствует себя крохотным и защищенным. Он счастлив. Минхо не отрывает глаз от телевизора, но Сынмин предпочитает смотреть на него. Забавно, потому что уши старшего стали красными с тех пор, как он устроился рядом, не такими огненными, как раньше, но все еще заметными. — Ты пялишься, — шикает Минхо, не удостоив его взглядом. — Ну, ты красивый, — легко отвечает Сынмин. — Когда ты сказал, что я нравился тебе раньше, ты имел в виду то время, когда мы были детьми? — Э-э, не совсем. Сынмин немного выпрямляется, пытаясь встретиться с ним взглядом. Минхо делает все возможное, чтобы не смотреть ему в глаза. — А когда именно? Минхо преувеличенно вздыхает, как будто имеет дело с невыносимым клиентом, получая при этом копейки. — В мой последний год в старшей школе. Мне было трудно поверить, что я не буду на постоянной основе спорить с тобой, как только поступлю в колледж, и это заставило меня понять, что ты мне нравился. Сынмин недовольно хмурится. — Думаю, тогда я уже был влюблен в тебя. Я не уверен, когда это началось, но думаю, что это произошло, когда я учился в средней школе, — а затем он запоздало добавляет: — О, но в то время я все отрицал. Честно говоря, я был в отрицании до того момента, пока не выкашлял первый лепесток. Минхо, наконец, встречает его взгляд и смягчается. Рука, обнимающая Сынмина, прижимает его к телу старшего немного крепче, и Сынмин чувствует, как бабочки в животе яростно порхают. — И твоим первым действием было позвонить мне ранним утром, чтобы признаться? — спрашивает он, поднимая бровь. Сынмин краснеет от смущения. — Я тогда не соображал, — скулит младший. — Я был в отчаянии и даже не посмотрел на часы. Извини, должно быть, это был настоящий шок для тебя. — Я, скорее, больше заволновался, — тихо признается Минхо. — И был смущен. Это вообще никак не могло прийти ко мне в голову. О! Погоди, ты сказал, что знаешь Хенджина дольше Даён, но разве она не старше тебя? Ой, да, он так сказал. Сынмин вздыхает, сильнее прижимаясь к Минхо и переводя взгляд на экран перед ними, на котором все еще играл фильм, стараясь не привлекать внимания. — Это долгая история, но Даён не моя родная сестра. Минхо не перебивает его, пока младший рассказывает о смерти своего дяди и о том, как это послужило причиной появления Даён в их доме (ведь она уже была частью его семьи до всего случившегося). В какой-то момент он убавляет громкость телевизора, хотя она и так была низкой, чтобы не разбудить Чанбина. Закончив, Минхо рисует круги большим пальцем на чужой талии, глубоко задумавшись. — Так вот почему ты так настаиваешь на операции? Сынмин слабо кивает. — Я был ребенком, так что те события сильно повлияли на меня. Около полудня просыпается Чанбин. Минхо с Сынмином остаются на диване и смотрят «Отель дель Луна», обмениваясь лишь редкими комментариями и в основном просто наслаждаясь тишиной и теплом. Чанбин приветствует их, все еще полусонный, и, съев свой завтрак и помыв посуду (перед этим громко жалуясь), он присоединяется к ним. Они едва помещаются, но всех это устраивает.

***

После этого, кажется, все переворачивается вверх дном. Прежде всего, после того разговора Сынмин не чувствует, что напряженно ходит на цыпочках рядом с Минхо, и начинает чувствовать себя более комфортно в их статусе бойфрендов. Не то чтобы он полностью изменил свое поведение, он по-прежнему не силен в проявлении чувств, но уже не беспокоится, когда держит Минхо за руку, пока они только вдвоем. Минхо больше не смотрит на него с жалостью, и Сынмин признает, что, возможно, старший никогда и не смотрел на него так, но Минхо чувствовал то же самое, что и сам Сынмин (иногда до сих пор чувствует) — бессилие и беспомощность, как будто он должен был что-то сделать, чтобы улучшить ситуацию, но просто не мог. Младший все еще кашляет лепестками, и теперь это происходит чаще, но на них по-прежнему нет следов крови, и не похоже, что он в скором времени начнет выплевывать целые бутоны, что делает очевидным тот факт, что цветы еще полностью не распустились, возможно, этого следует ожидать через несколько месяцев. Его врач советует ему обратиться к психотерапевту, когда он признается ему, что сомневается в возможности Минхо ответить взаимностью на его чувства (что, если он действительно был не способен еще раз полюбить, и все это, в конце концов, бессмысленно?). И он все еще не может выкинуть эту мысль из головы. Он проводит много времени с Минхо, больше, чем с остальными. На самом деле у них нет свиданий как таковых, большую часть времени они едят и учатся вместе. Иногда к ним присоединяются остальные. С каждым днем становится все холоднее, и Сынмин уверен, что скоро пойдет снег. — Что ты делаешь на улице? — спрашивает Минхо из-за его спины, заставляя младшего подпрыгнуть. — О, я тебя напугал? — смеется он. — Заткнись. Да, напугал. В следующий раз, пожалуйста, издай хоть звук, прежде чем подкрадываться ко мне. — Ты простудишься, если останешься снаружи и будешь смотреть в никуда. Сынмин вздыхает. С приближением зимы дни становятся короче, поэтому он может видеть, как луна ярко освещает вечерние улицы. Быстрый взгляд на часы показывает, что еще только восемь. — Я смотрел на луну, хен. Я слышал, что луна выглядит красивее в октябре, но я думаю, что она прекрасна независимо от месяца. Минхо охает, а затем Сынмин чувствует на своих плечах тяжесть — плед. Его сердце переполняется любовью. Минхо прижимается к нему так, чтобы они были рядом, разделяя плед и тепло их тел. — Ну, я вот, например, не хочу простудиться, так что тебе придется поделиться своим теплом. Сынмин улыбается, наклоняя голову к голове Минхо. Он автоматически тянется к его руке, и Сынмин скулит, когда чувствует, какая она у Минхо холодная. — Ты всегда такой холодный, хен, — говорит Сынмин, меняя их позы так, чтобы они были лицом к лицу, и накрывает обе его руки своими, оставляя плед покрывать в основном тело Минхо. — Вот почему ты так легко простужаешься. — И как, по-твоему, мне может быть не холодно, когда на улице около десяти градусов? — бормочет он, его взгляд сосредоточен на их руках. — Но твои свитера всегда такие тонкие, — Сынмин хихикает. — Ты должен взять одну из моих толстовок. Клянусь, они действительно теплые. Минхо смотрит на него, пока его щеки и нос краснеют. Он такой красивый, что это почти несправедливо, даже при плохом освещении и в его домашней одежде (на нем слишком большая футболка с длинными рукавами и спортивные штаны от школьной формы, хотя они выглядят немного теснее, чем когда они были в средней школе. Эта мысль обладает достаточной силой, чтобы свести его с ума, но он сопротивляется. Едва ли.) — Ты такой милый, — выдыхает Сынмин. Минхо сглатывает, и взгляд младшего мгновенно падает на кадык. — Красивый. Они так близко. Сынмин чувствует чужое дыхание на своих губах. Минхо не двигается, или, может быть, он двигается, или, может быть, они оба двигаются. На самом деле, младший не думает. Его мысли заняты Минхо, человеком, в которого он был влюблен годами. Между ними всего несколько сантиметров, когда Сынмин начинает колебаться. Он не уверен, что ему следует это делать, не сейчас. Может быть, никогда, но губы Минхо… соблазнительны. Манят, как песня сирены, зовут его. Считается ли это использованием его в своих интересах? Он не хочет делать это. Минхо думает иначе. Все происходит быстро. В одну секунду Сынмин сомневается, слишком много думает, а в следующую — губы Минхо на его губах, и ему хочется плакать. Его губы немного сухие от холода, а угол неловкий, но все равно приятно. Зачеркните это. Приятно — это еще мягко сказано. Это не их первый поцелуй, так что они знают, что делать — они меняют угол наклона на более комфортный и подходящий, и Минхо отрывает свои руки от рук Сынмина, чтобы положить их ему на лопатки, крепко обнимая. Сынмин пользуется этим шансом, чтобы подержать его за подбородок, нежно лаская. Это не их первый поцелуй, но это первый раз, когда они целуются, и Сынмин не думает, что какие-либо поцелуи, которые у него были раньше, могут сравниться с этим. Когда они отстраняются друг от друга, Сынмин чувствует, что его сердце в грудной клетке колотится так, будто он только что пробежал марафон. Минхо не отпускает, поэтому младший не отстраняется, потерявшись в моменте их близости. Они заходят внутрь только тогда, когда становится холоднее и пледа уже недостаточно, чтобы согреться, но они не обсуждают поцелуй. Сынмин не думает, что им это нужно.

***

— Сынмин-а, что ты будешь делать на зимних каникулах? Сынмин поднимает взгляд от своей еды, размышляя. — Не уверен. Мои родители собираются в поездку в Японию, чтобы навестить тетю, которая недавно вышла замуж, но мне не хочется ехать, поэтому я, вероятно, останусь здесь. Может быть, найду подработку. А ты? Минхо берет кусок мяса из своего ланчбокса (он ненавидит еду из столовой, поэтому всегда готовит обед накануне вечером) и кормит им Сынмина, который послушно открывает рот. — Приходи к моим родителям. Мы не празднуем Рождество, но я собираюсь к ним на Соллаль. — И ты, наконец, познакомишь меня со своими котами? — спрашивает Сынмин, проглотив мясо. Минхо улыбается. Младший, зная его более десяти лет, все равно никогда не был у него дома. Поскольку и у Чанбина, и у Хенджина аллергия на шерсть, они не видели смысла тусоваться у старшего. — Ты нравишься моим родителям, но если не понравишься моим младшим братишкам, нам придется расстаться. Их одобрение очень важно. После почти двух месяцев вместе Сынмин знает, что старший просто шутит, поэтому пропускает это высказывание мимо ушей. Навязчивые мысли, которые раньше посещали его, теперь заглядывают не так часто, и Минхо несколько раз заверял его (в свойственной только Минхо манере), что он не собирается его бросать. — Как думаешь, это сработает, если я весь буду облеплен кошачьей мятой? Минхо смеется, но не отрицает и не подтверждает этого. — Эй, это будет нечестно! Обед проходит гладко. Хенджин и Джисон присоединяются к ним, держась за руки, и Чан садится за их стол только для того, чтобы отключиться, попросив Джисона разбудить его через двадцать минут. Хенджин выглядит взволнованным и беспокойным, так что они дают ему возможность сказать все, что у него на уме. Он набирается достаточно смелости, чтобы сделать это после обмена взглядами с Джисоном. — Ребята, — начинает он, заглушая небольшую перепалку Сынмина и Минхо. — Мы с Хани встречаемся. Сынмин растерянно моргает. Минхо озвучивает именно то, что младший и сам думал. — Разве вы уже не встречались? Хенджин что-то взволнованно бормочет, а Джисон подавленно стонет. — Нет! Мы не встречались! Мы просто вели себя, эм, как обычно… Сынмин качает головой, уже уставший. — Что же такого обычного в том, что вы все время практически приклеены? Все это время тосковать по друг другу было необязательно. — Мы тупые, — говорит Джисон, как будто это заявление — достаточный аргумент. Сынмин может только согласиться. — Но это нормально, потому что теперь это официально. Мы вместе с большой буквы В. В самом лучшем смысле. — Я вас терпеть не могу, — Сынмин невозмутим. Рядом с ним Минхо притворно шутит. — Прекратите издеваться над нами! Мы же вас так не дразним, — Хенджин дуется. Сынмин отмахивается от этого и быстро меняет тему. Они жутко нежные друг с другом, но Сынмин счастлив, видя, что они, наконец, вместе. Он замолкает на полуслове, когда на него внезапно накатывает приступ кашля. И он пытается прокашляться, осторожно, издавая как можно меньше звуков. После того, как он закончил кашлять в кулак, Минхо и Хенджин с беспокойством наблюдают за ним, но Сынмин только улыбается и аккуратно запихивает лепестки в свой рюкзак. — Чувак, ты что, заболел? — спрашивает Хан. Хенджин напрягается рядом с ним, но, похоже, младший этого не замечает. — Это просто простуда, — Сынмин пожимает плечами. Только позже, на последней паре, он смотрит на лепестки: их пять, и они больше, чем раньше. Он проводил некоторое исследование и почти уверен, что знает, какие цветы распускаются в его легких. Размер лепестков означает, что внутри него не только бутоны, но и полностью созревшие цветы. Тогда это вопрос времени, когда он начнет выплевывать целые бутоны растений. К счастью, этот вид цветов кажется безвредным, поэтому ему не грозит отравление. Его желудок болезненно сжимается. Он знает, что лепестки не исчезнут в одно мгновение, и болезнь развивается медленно, но это все равно шокирует — видеть лепестки. Шокирует, потому что он начал верить в свои отношения с Минхо. Конечно, Минхо может не любить его (голос в его голове, который больно похож на голос старшего, все еще так говорит), но он больше не считает их отношения фальшивыми. Это должно что-то значить, верно? Излишне говорить, что ему трудно сосредоточиться на занятии.

***

Они встречают декабрь, и с приближением экзаменов Сынмин начинает проводить много времени в одиночестве и отсиживается в своей комнате. Поначалу он не замечает, что его затуманенный стрессом разум постепенно изолирует его, погружая с головой в домашние задания, проекты и подготовку к выпускным экзаменам. Он также не замечает, что стресс стремительно ухудшает его здоровье, пока не бросает взгляд на стеклянную банку в углу своего стола, где он хранил каждый выкашлянный лепесток, и повергается в шок, увидев, что она почти полная. Конечно, баночка не особо большая, она примерно с его ладонь, но лепестки же маленькие. Его кашель в эти дни тоже стал более сильным, и он понимает это, когда его горло снова начинает першить. И вот оно — кое-что больше, чем лепестки, и он почти задыхается от этого, — и вот, в его руке бутон. Маленький, бледный и покрытый влажным блеском слюны бутон камелии спокойно лежит в его трясущихся руках. — Блять, — бормочет он. Его голос хриплый от долгого молчания и от того, что он буквально мгновение назад зашелся в кашле, но больше ему сказать нечего. Блять, вот ведь действительно. Он убирает его к остальным лепесткам и решает, что пришло время для перерыва. Взяв в руки свой телефон, он набирает Минхо, не потрудившись прочитать его сообщения. Его телефон уже несколько дней находится на беззвучном, и он пропустил много звонков и встреч, но, похоже, что его друзья уже привыкли к такому поведению. В конце концов, так всегда бывает в конце семестра. Минхо отвечает на звонок прямо перед тем, как Сынмина перебрасывает на голосовую почту, что странно, но не так уж и сильно. Может быть, он просто занят? — Привет, хен. Ты занят? Я подумал, что, может быть, мы могли бы поужинать вместе? — спрашивает он, прочистив горло, когда Минхо несколько секунд молчит. — Я не в настроении выходить из дома, — отвечает старший, и Сынмин не может расшифровать его тон. Он не уверен, устал он или зол, или что-то среднее, поэтому он начинает нервничать. — О, ну, все в порядке, тогда я могу пойти к тебе и взять еду на вынос? Или, может быть, ты мог бы приехать ко мне, и мы могли бы что-нибудь заказать? О, если ты уже поужинал, это ничего, я просто хочу отдохнуть от учебы, — словно в бреду бормочет Сынмин, все еще немного потрясенный тем, что увидел бутон несколько минут назад. — Сынмин, — вздыхает Минхо, и это звучит так, как будто он изо всех сил старается говорить спокойно, — я не в настроении. Попроси кого-нибудь другого. — Хорошо. Извини, что побеспокоил тебя, хен. Тогда, увидимся позже. Пока. Минхо, также попрощавшись, вешает трубку, но Сынмин не может успокоить учащенное биение своего сердца. Это был короткий разговор, но он чувствует себя плохо, будто навязывался; и хотя он пытается оправдать такое поведение (время близится к десяти вечера, и уже поздно, Минхо, должно быть, тоже стрессует, возможно, он позвонил не вовремя), но легче сказать, чем сделать. Не помогает и то, что он сам в плохом настроении, напряжен из-за болезни и учебы. Зная, что он начнет погружаться в море самоуничижительных мыслей, он просматривает свои контакты и набирает номер первого человека, который приходит на ум. — Привет, — отвечает Хенджин. — Чем я обязан такому удовольствию? — Эй, Джини, ты уже поужинал? — Ах, я должен был поужинать с Хани, но у него крайний срок подготовки сегодня, так что, думаю, я поем один. Но ты можешь прийти ко мне в общежитие, если хочешь, и мы сможем поесть вместе, доставка уже в пути. — Да, я думаю, что прибегу. Спасибо, Хенджин-а. — Нет проблем, — отвечает Хенджин, и Сынмин почти видит перед глазами его улыбку. — Увидимся. Хенджин живет в общежитии, потому что он не мог позволить себе жилье за пределами кампуса. Он отказал Сынмину, когда тот предложил свою квартиру в качестве бесплатного жилья, не желая пользоваться его добротой после бесчисленных вещей, которые семья Сынмина сделала для него, по его собственным словам. Сынмин настаивал, что все в порядке, но Хенджин был упрям, и в конце концов младший оставил его в покое. Приятная особенность общежития в том, что ему не нужно садиться на автобус, чтобы добраться до корпуса. — Джинен сегодня вечером останется в библиотеке заниматься, так что ты можешь занять его кровать, если хочешь. Я уже спрашивал, — это то, что говорит ему Хенджин, пригласив его внутрь комнаты, и указывает на отсутствие соседа. — Я уже больше не мог заниматься, — признается Сынмин после того, как садится перед Хенджином, в небольшом пространстве между его и кроватью Джинена, с коробкой чего-то похожего на жареную курицу. — Все в порядке, это не значит, что ты не заслуживаешь перерыва. И я почти не видел тебя в последнее время, так что приятно поужинать вместе, — стонет Хенджин, когда открывает коробку и выясняет, что в ней действительно курица. — Если бы Хани не медлил, нас могло бы быть трое. — Не, тогда меня бы, наверное, здесь не было, — улыбается младший и берет куриную ножку, предлагая ее Хенджину, который с радостью принимает. — Не будь злым, — Хенджин надувает губы. — Если бы Минхо не ушел раньше с Ликси, я сомневаюсь, что ты был бы здесь. Сынмин медлит, проглатывая неприятный комок в горле и притворяясь, что он проглотил кусок курицы. Он не боится, что его голос прозвучит странно, когда он прочищает горло, прежде чем заговорить. — Я не знал, что он пошел с Ликсом. — Он тебе не сказал? Подожди, тогда я изначально был твоим первым вариантом на сегодняшний вечер? — Ах, я позвонил ему, но он… наверное, был занят. Он не сказал мне, ел он или нет, но я и не спрашивал, — пожимает плечами он, сосредотачиваясь на еде. — Он, должно быть, устал. Когда мы сегодня репетировали, он делал много ошибок. Феликс предложил нам поесть после тренировки, но так как я должен был есть с Хани, я не пошел с ними. Я думаю, Ликс писал тебе, но ты, вероятно, вообще не проверял свой телефон. Сынмин хмурится, вытирает руки салфеткой, прежде чем взять телефон, чтобы посмотреть какао. Как и сказал Хенджин, Феликс написал ему сообщение с предложением, но от Минхо ничего не было вот уже три дня, лишь короткое «не забудь поесть и поспать, ты провалишь экзамены, если упадешь в обморок», и все. Сынмин не винит его, в конце концов, нет смысла писать сообщения, если он все равно не сидит в телефоне, но это больно. — Все в порядке, Минни? Сынмин вздрагивает, блокирует свой телефон и откладывает в сторону. — Да, я просто отвлекся. У меня много непрочитанных сообщений. — Не сомневаюсь, — раздражается Хенджин, но его взгляд смягчается. — Мы все всё понимаем, не волнуйся. Минхо-хен, вероятно, просто на стрессе. — М-м. Должно быть, так и есть, — Сынмин тупо кивает, глядя на еду. Он больше не так голоден, но заставляет себя съесть еще немного, чтобы не заставлять Хенджина волноваться. — Спасибо, что разрешил мне переночевать здесь, Джинни. Я не хотел оставаться один сегодня вечером. — Жаль, что у меня руки жирные, а то я бы ущипнул тебя за щеки, — старший грустно вздыхает. Сынмин хихикает, чувствуя, как тиски на груди немного расслабляются.

***

Сынмин полон решимости дать Минхо немного времени, пока он не будет в настроении для разговора, но решает, что совместный обед в университете никак не помешает, поэтому младший присоединяется к нему в столовой вместо того, чтобы есть в библиотеке, как он делал в последнее время. — Привет, хен, — Сынмин приветствует его с улыбкой после того, как сел, поставив перед собой еду. Минхо в ответ лишь кивает. — Привет, Ликс, Чанбин-хен. Парни улыбаются ему, и Феликс на секунду берет его за руку, чтобы нежно сжать ее. — Я скучал по тебе, Сынмин-и. — Извини, — Сынмин морщится. — Преподы безжалостны, нагружали ужасно, но я сдал все свои задания. Единственное, что осталось, это сдать экзамены. — Понимаю. Выкручивался, как мог, чтобы закончить сольную и групповую программу. Слава богу, у меня есть Минхо-хен. Минхо, занятый своим обедом, кажется, не обращает на них внимания. Обеспокоенный, Сынмин пытается нежно сжать его правую руку (левой он ест) под столом, но это длится не более секунды, прежде чем старший избегает прикосновения. Ошеломленный и обиженный, Сынмин сосредотачивается на еде. Они болтают еще немного, обсуждая занятия и экзамены — как обычно, прежде чем встать и убрать свои подносы. Первыми уходят Чанбин и Феликс: Феликс на групповое занятие, а Чанбин направляется в студию. — Все в порядке, хен? Ты хочешь, чтобы я дал тебе больше пространства? — спрашивает Сынмин через некоторое время, пока Минхо листает ленту в своем телефоне. Старший не сразу отвечает, и Сынмин собирается встать и вернуться домой, но в конце концов Минхо заговаривает. — Прости, что был мудаком, — начинает он, глядя в свой телефон, экран которого был заблокирован. — Я на грани. Устал и расстроен, а вымещаю это на тебе. — Я понимаю, — тихо отвечает Сынмин. — Ничего, если я прикоснусь к тебе? Минхо на мгновение колеблется, но согласно кивает. Сынмин снова берет его за руку, медленно, на этот раз не получая сопротивления в ответ, и начинает нежно массировать кожу и рисовать узоры большим пальцем. Через некоторое время Минхо расслабляется. — Хочешь пойти ко мне и поспать? Можно и без обнимашек, просто отдохнем. Я думаю, нам обоим это нужно, — если это, конечно, хоть как-то поможет избавить Минхо от темных кругов под глазами. — Да. Было бы здорово. Они все же обнимаются, и Минхо целует его в лоб, прежде чем они засыпают. Сон избавляет от большинства забот, терзающих его разум, кусающих и разъедающих его рассудок. Через пару часов Сынмин просыпается первым, но не осмеливается потревожить сон Минхо. Это первый раз, когда они вместе спят на кровати в его квартире, но Сынмин не придает этому особого значения. Все, что он знает, это то, что было приятно спать в объятиях Минхо, окутанный его запахом, его теплом. Он встает только после того, как нога Минхо внезапно дергается вверх, почти ударяя его коленом в живот, и перебирается на диван, чтобы еще немного отдохнуть, прежде чем снова приняться за учебу. Сынмин отвечает на сообщения своих друзей в какао, когда перед ним возникает Минхо, и поднимает на него взгляд с улыбкой на лице, прежде чем резко замереть. — Что это? — спрашивает Минхо, держа стеклянную баночку в руках так, что костяшки пальцев побелели. Баночка открыта, ведь младший забыл вчера закрыть крышку, а бутон камелии лежит прямо наверху. — Разве ты не говорил, что болезнь развивается медленно? Зачем ты их хранишь? — Так и было, — отвечает Сынмин, выпрямляясь. — Я только недавно заметил, сколько их… А бутон появился лишь вчера. Выражение лица Минхо становится мрачным, когда младший это говорит. — После того, как ты позвонил? Это произошло после звонка? — Нет! Нет, это не так, это не твоя вина, — в отчаянии говорит Сынмин, быстро поднимаясь с дивана, чтобы подойти ближе к Минхо, который делает шаг назад. — Это от стресса из-за домашки и экзаменов, это не твоя вина, хен. — Но это неправда, Сынмин! Мы оба это знаем. И это так хреново, что тебе приходится иметь дело со всем этим, — из-за меня он не озвучивает, но Сынмин все равно понимает. Младший чувствует, что в груди тяжелеет с каждой секундой, но он старается сдержать кашель. — Это болезнь, хен. Я мог бы винить себя так же, как ты сейчас винишь себя, но я думал, что это уже в прошлом. Минхо все еще смотрит на него с отчаянием, но его голос звучит резко, когда он говорит. — Тогда почему тебе не становится лучше? Почему ты все еще кашляешь? Мы вместе, все идет хорошо, не так ли? Тогда почему? — Все не так просто, — Сынмин с силой подавляет кашель, который грозится вот-вот вырваться. — Я говорил это с самого начала. Ты сказал, что влюбишься в меня, но это не значит, что ты сможешь. То, что ты был влюблен в меня раньше, не означает, что сможешь полюбить снова. — Но я уже люблю! — Минхо не кричит, но уже близок к этому. Он дрожащими руками ставит банку на кофейный столик, но не подходит ближе к Сынмину и отворачивается от банки, как будто ему невыносимо смотреть на нее. Сынмин протягивает ему руку, чтобы тот ее взял. — Тебе не нужно убеждать себя в этом, хен. Я сказал тебе, что подожду, и я так и сделаю. Даже если ты никогда не полюбишь, — Минхо медленно берет его за руку, и Сынмин осторожно подходит ближе. — Но не нужно лжи. Все в порядке. Рука старшего все еще дрожит, словно лист, схваченная длинными пальцами Сынмина. Может быть, его руки тоже дрожат, но он не может сказать наверняка, потому что держит Минхо. За последний месяц Сынмин видел его более уязвимым, чем когда-либо за все годы их знакомства, и хотя он рад, что Минхо может быть открытым и честным с ним, это причиняет боль, зная, что причина, по которой он такой, заключается в его болезни. — Мне жаль, что я… взорвался, — после нескольких секунд молчания говорит старший, слегка запыхавшись. — Я слишком остро отреагировал. — Все в порядке, — Сынмин делает шаг ближе. — Ты волновался. Минхо делает вдох, и немного напряжения покидает его тело. — Все это время я только и делал, что волновался. Я действительно хочу, чтобы тебе стало лучше, — он многозначительно смотрит на банку и хмурится. — Бутон удивил меня. Мне жаль, что меня не было рядом вчера, Сынмин-а. Я был зол на себя и не хотел вымещать это на тебе. — Я тоже удивился, — признается младший. — Я не заметил, что стало хуже. Но я не врал, когда сказал тебе, что это не твоя вина. Возможно, в последнее время я недостаточно заботился о себе. Минхо отрывает взгляд от банки, чтобы рассмотреть чужое лицо, и Сынмину внезапно кажется, будто он под микроскопом. Сейчас он чувствует себя нормально, но его волосы растрепаны после сна, а большие очки слегка сдвинуты набок. Его губы слегка потрескались, а темные круги под глазами, должно быть, выглядят так, будто они вытатуированы на его коже. Тем не менее, глаза Минхо не осуждают, и он смотрит на него с нежностью. Рукой, которая не держит его, он гладит младшего по щеке. — Ты похудел, — Минхо хмурится. — Ты ел? И нет, рамен быстрого приготовления не считается. Сынмин закусывает губу, отказываясь отвечать. Минхо шуточно издевается и щиплет его за щеку, игнорируя последовавший за этим визг Сынмина. — Пойдем в магазин. Я приготовлю тебе что-нибудь. Уверен, что в твоем холодильнике повесилась мышь. — Хорошо, хен, — мягко улыбается Сынмин. Минхо снова щиплет его за щеку, и младший пищит. — Прекрати издеваться над моим лицом. — Меня раздражает, что твоих щек нет, — Минхо щелкает языком. — Сегодня ты будешь есть, пока я не буду удовлетворен. — Пока ты не будешь удовлетворен? Разве это не я должен есть, пока не наемся? — Я так сказал. Смех, срывающийся с губ Сынмина, заставляет его полностью забыть, что всего несколько минут назад он чувствовал, как лепестки пробиваются к задней части его горла. На этот раз Минхо ворчит на него незадолго до выхода, отругав за то, что он «не знает, как надеть шарф», но безжалобно берет его за руку. Сынмин рассеянно отмечает, что его руки перестали дрожать некоторое время назад.

***

Сынмин начал принимать витамины и добавки с каждым приемом пищи по рецепту своего врача. В шутку Минхо дарит ему бутылочку конфет, предназначенных для детей, сладких и похожих на мармеладных мишек. Сынмину они нравятся. Их друзья решают устроить небольшую вечеринку у Минхо и Чанбина на Рождество, в основном потому, что у них нет соседей по этажу, и поэтому нет риска получить жалобы из-за шума. И не то чтобы они собирались устроить грандиозную вечеринку, потому что это была даже не вечеринка, просто они могут быть довольно шумными, когда они вместе, и никому не нужно рано вставать на следующий день. Черт возьми, они могут быть громкими, даже когда устали и находятся на грани смерти, так что это было разумно. Хорошо то, что никто не обращает на них слишком много внимания как на пару, хотя Сынмин уверен, что все его друзья уже знают, что они вместе. В конце концов, скиншип — обычное дело для всех них, и видеть Сынмина и Минхо рука об руку так же нормально, как видеть Феликса, сидящего у кого-то на коленях. Даже чрезмерный уровень скиншипа Хенджина и Джисона часто воспринимался как их обычная динамика, и встречался стонами отвращения только тогда, когда кто-то вспоминал, что они теперь официально встречаются. Он дарит Минхо новые часы (потому что этот придурок принял душ в своих непромокаемых и, таким образом, испортил их). Минхо же, когда никто вокруг не обращает на них внимания, дарит ему пушистый синий кардиган, и Сынмин проводит в нем остаток ночи. — Терпеть не могу парочки, — стонет Феликс, когда все заваливаются в гостиную, чтобы переночевать там, а Минхо говорит, что из всех них у одного лишь Сынмина есть привилегия. — Вы будете обниматься и просто будете отвратительными, и, ну, мы все знаем, что еще. — Оставь свои пошлые мысли при себе, — Минхо закатывает глаза, но Сынмин видит его розовые уши. — Ты можешь спать между нами, если хочешь. К ужасу Сынмина, Феликс действительно думает об этом, прежде чем в конечном итоге отрицательно покачать головой с преувеличенным содроганием. — Это было бы похоже на то, что я сплю со своими родителями, и это сравнение ужасает. Хенджин, почти спящий, хихикает. — Драматично. Каким-то образом это превращается в ссору, потому что, по словам Феликса, Хенджин — главная причина, по которой он будет чувствовать себя третьим лишним в течение ночи, но, похоже, это не имеет большого значения, потому что к концу ночи они заканчивают тем, что обнимаются на полу (спящие на самых мягких покрывалах, которые были у Минхо и Чанбина), вместе с Джисоном, который обвивает Хенджина. Это мило, но и забавно одновременно, поскольку Джисон самый низенький из них. В итоге Чан ложится спать с Чанбином и даже не пытается скрыть свое волнение, обнимая младшего, прижимаясь к нему и издавая счастливые звуки, которые Чанбин с удовольствием повторяет. Чонин устраивается на диване, довольный тем, что его личное пространство не будет тронуто, пока он спит, но и не чувствуя себя одиноким с трио, спящим рядом с ним на полу. Сынмину немного грустно снимать кардиган, который подарил ему Минхо, но все это испаряется в тот момент, когда старший одалживает ему свитер большого размера и спортивные штаны. Минхо тоже идет на компромисс и надевает футболку, хотя он утверждает, что спать голым намного удобнее. Сынмин рад, что он не спит рядом с голым Минхо, потому что иначе он не пережил бы эту ночь. Его сон не богат событиями, хотя он смутно помнит, как Минхо ударил его в грудь посреди ночи. И так происходит до тех пор, пока он внезапно не просыпается с первыми лучами солнца и не понимает, что его разбудило, пока не осознает, что задыхается. Он пугается и высвобождается из объятий Минхо, безжалостно кашляя в кулак. — С-нмин? — невнятно бормочет Минхо, просыпаясь от стоящего шума. Сынмин не видит его, но чувствует, как старший двигается и отбрасывает одеяло в сторону. — Блять. Сразу после этого он начинает похлопывать его по спине, шепча утешительные слова на ухо. Сынмин чувствует отчаяние, когда то, что застряло у него в горле, наконец, решает выйти, и он выплевывает бутон и пару лепестков в руку. Как только он может нормально дышать, он падает, заваливаясь на Минхо. — Выплевывать бутоны — это так больно, — скулит младший, голос его хриплый из-за недавнего пробуждения и кашля. — Как часто это происходит? Сынмин пожимает плечами. — Да также. Это лишь второй раз после того, и не похоже, что они становятся больше. Врач сказал мне, что, если не считать внезапного ухудшения из-за стресса, мое здоровье не ухудшилось. И твои детские витамины помогают, — он улыбается. Минхо успокаивающе потирает его спину, и Сынмин думает, что он вот-вот снова заснет. — Я уверен, что тебе скоро станет лучше, — тихо говорит старший. Сынмин в ответ лишь мычит. На Новый год он не тусуется со своими друзьями, в основном потому, что все либо со своими семьями, либо встречают праздник в маленьких компаниях. Сынмин и Минхо даже никуда не идут, а только ужинают (то, что приготовил Минхо) у Сынмина, смотрят в постели вызывающие отвращение ромкомы и наблюдают за фейерверками на маленьком балконе, когда наступает полночь. Прекрасно. Ощущается, словно дом. Как только время близится к Соллалю, Сынмин собирает сумку с одеждой, необходимыми вещами и несколькими игрушками для кошек (и, если в одной из них содержится кошачья мята, об этом знают лишь двое). Минхо смеется над ним, но он также гладит его по голове, и это само по себе убивает смущение. Ну, он хочет понравиться его кошкам, отлично же. Он даже запомнил их имена и как они выглядят. К настоящему времени Минхо мог бы попросить его отличить давно выцветшие наклейки на чехле его телефона, и он смог бы правильно назвать их, причем с первой попытки! (Он надеется). В последнее время болезнь протекала также, и это значит, что лучше не стало, но и хуже тоже. Говорят, что отсутствие изменений — это хорошо, и Сынмин думает, что так оно и есть. Отсутствие развития болезни — это хорошо. Он все еще кашляет, но уже не следит за частотой и силой с тех пор, как перестал выплевывать бутоны и даже лепестки. Также Сынмин замечает, что в последнее время пребывает в хорошем настроении. Минхо искренне заботился о нем, и он более чем благодарен. Мысль о том, что старший тоже влюбился в него, уже не кажется такой бредовой, как раньше. Они садятся на поезд ранним утром. До города, где они провели свое детство, меньше часа езды, и они могли бы вернуться туда вместе с Джисоном и Хенджином, если бы они уже не были там с Нового Года. Но это нормально, думает Сынмин, потому что в ином случае они могли бы опоздать на свой поезд, а не прийти заблаговременно, как это бывает, когда они только вдвоем. (Не дай Бог Чанбину увязаться за ними, потому что тогда они опоздают не на один поезд. Вот почему старшего всегда забирает сестра, вместо того, чтобы позволить ему добираться своим ходом). Папа Минхо забирает их со станции, обнимая своего сына и похлопывая Сынмина по спине. Поездка в машине проходит тихо, если не считать случайных комментариев, которыми обмениваются Минхо и его отец, и редких — исходящих от Сынмина. Это не заставляет чувствовать себя некомфортно, ведь в основном эта тишина из-за царящей погоды или из-за чего-то еще. Это может показаться глупым, но Сынмин начинает нервничать, как только они собираются пересечь порог дома Минхо. Он понимает, что старший был несерьезен, когда сказал Сынмину, что ему нужно одобрение его котов, чтобы быть вместе, но он все еще хочет, чтобы они его полюбили. Это ведь должно что-то значить, да? Если он нравится его котам, то он должен нравиться и Минхо, раз он сам так похож на кота? Это не имеет смысла, но в то же время кажется, что имеет. — Омма, я дома! — кричит Минхо с порога, снимая кроссовки и надевая вместо них тапочки. Сынмин повторяет за ним, аккуратно откладывая кроссовки в сторону. — Минхо? — из кухни доносится спокойный голос его матери, и вскоре она появляется в коридоре, вытирая руки кухонным полотенцем. — О, Сынмин-а! Как же долго я тебя не видела, — женщина нежно улыбается, заключая Минхо в крепкие объятия сразу после того, как он проходит глубже. Старший сразу же превращается в желе. — Здравствуйте, омони, — здоровается Сынмин после того, как тоже оказывается внутри коридора, и мать Минхо обнимает его, как только последний тихо жалуется, что ему нечем дышать. Сынмину приходится слегка наклоняться, но это нормально. — Рад вас видеть. Женщина тихо мычит ему на ухо, сжимая в своих руках. — Ты стал еще выше? Ты, должно быть, уже догнал Хенджин-и? Сынмин смеется, и мама Минхо отпускает его, нежно держа его за руки. — Хенджин все еще выше. Но, по крайней мере, я обогнал Минхо-хена. — Заткнись, сопля, — ворчит Минхо, подталкивая его своей сумкой. — Даже на десять сантиметров не обогнал, а ведешь себя так, будто под два метра. — Ну, ладно вам, мальчики, — женщина прерывает его с улыбкой, прежде чем их словесная драка могла бы превратиться в ссору. — Идите наверх, положите свои сумки и немного отдохните. Минхо-я, твои братья в твоей комнате, так что тебе, возможно, придется сменить постельное белье, если ты планируешь вздремнуть, — затем она поворачивается к своему мужу, который уже занял место на диване в их гостиной. — Мы будем здесь, если вам что-нибудь понадобится. — Хорошо, мама, — говорит Минхо, беря Сынмина за руку. — Пошли, тебе пора познакомиться с моими братьями. Сынмин кивает, крепче сжимая лямки своей сумки. Минхо хихикает, наблюдая, как Сынмин падает на кровать. — У меня разбито сердце, хен, — он шмыгает носом, утыкаясь лицом в подушку. — А он был моим любимцем. Я никогда не оправлюсь от этого! — Не драматизируй, Сынмин. Вот, что выходит из того, когда выбираешь себе любимчиков, — Минхо все еще смеется и пихает Сынмина локтем, чтобы старший мог сесть рядом с ним на кровати. — А теперь давай посмотрим, нужно ли промывать спиртом. — Нет, хен, я не хочу дышать, пока Дори не полюбит меня в ответ, — скулит младший, но подчиняется, переворачиваясь на бок. Он протягивает Минхо руку, которую тот внимательно рассматривает. — Крови нет, поэтому не думаю, что тут нужен спирт. Дори, виновник сложившейся ситуации, в настоящее время отдыхает у них в ногах на кровати, не заботясь о парне, ноющем рядом с ним. Суни и Дуни, однако, не теряли времени даром и быстро последовали за ними, Дуни тихо мяукал на коленях Минхо, а Суни лениво сминал подушку, в которую Сынмин пару секунд назад хныкал. Сначала они относились к нему настороженно, но это продолжалось менее десяти минут, пока они не начали кружиться вокруг его ног и играть с игрушками, которые он принес для них. Тем временем Дори отказывался признавать его присутствие, даря все свое внимание Минхо. Хаос начался, когда Сынмин попытался поиграть с Дори (с игрушкой, конечно). Он даже не пытался прикоснуться к нему! Но в тот момент, когда он поднес игрушку с перьями достаточно близко, он набросился на него (а не на игрушку), выпустил когти и поцарапал тыльную сторону его ладони. Сказать, что Сынмин чувствовал себя преданным, — ничего не сказать. — Да он же не хотел тебя поцарапать, плакса, — вздыхает Минхо, глядя на него так, будто младший был одним из его котов. — Может быть, он слегка погорячился. — Конечно, ты на его стороне, — Сынмин надувает губы, но расслабляется от его прикосновений. — Ты уверен, что он на самом деле не ненавидит меня? — Минхо колеблется, что чувствует Сынмин, снова скуля. — Смотри, ты даже не уверен. Дори ненавидит меня. Он попытается убить меня во сне, и хуже всего то, что ты поможешь ему спрятать мое тело. Минхо смеется, громко и удивленно, когда слышит слова младшего. Сынмин улыбается, довольный, и смотрит на него сквозь густые ресницы. Видеть, как Минхо смеется, — одна из его любимых вещей. То, что он является причиной этого смеха, делает все еще лучше. — Твоя вина, что ты так похож на щенка, Ким Сынмин-щи, — серьезным тоном заявляет Минхо. — Дори, должно быть, почувствовал угрозу. — Тот, кому угрожают, — это я! Минхо только хмыкает, возобновляя свои ласки, и Сынмин не может не вздохнуть и не растаять от прикосновения. Он очень устал после раннего пробуждения, чтобы сесть на поезд (они едва успели купить билеты, забыв, как быстро их могут выкупить в предпраздничное время), а потом на станции было слишком много людей, так что находиться рядом со всеми ними тоже было утомительно. Немного вздремнуть кажется все более привлекательным, пока Минхо проводит пальцами по его волосам. Он впадает в дрему, прежде чем осознает это. — Ты не хочешь переодеться, Сынмин-а? — спрашивает Минхо тихим голосом, чтобы не потревожить его. Сынмин мычит. — Тебе будет неудобно, джинсы хотя бы сними. Вздохнув, младший медленно садится, стараясь не потревожить сон Суни. — Мне не помешает надеть спортивные штаны. — Я же говорил. Могу одолжить тебе, если ты не хочешь рыться в своей сумке. Сынмин смотрит на него умоляюще, щенячьими глазами, которые почти непогрешимы. Минхо выглядит невозмутимым, но Сынмин видит, что он пытается подавить улыбку. — Пожалуйста? К чести Минхо, он уверенно дает знать, что Сынмин доставляет большие неудобства, но быстро достает спортивные штаны из своего шкафа и без излишней спешки отдает ему. Сынмин даже не говорит Минхо, чтобы тот отвернулся, а просто снимает джинсы и надевает спортивные штаны, даже не посмотрев на него. В этом нет ничего такого (они несколько раз раздевались друг перед другом), но это ощущается по-другому, потому что раньше у них не было отношений. — Поспишь со мной? — спрашивает Сынмин, забираясь под одеяло. Минхо закатывает глаза, но осторожно опускает Дуни на пол, чтобы он мог залесть рядом с ним под одеяло. — Ты такой требовательный. Сынмин визжит, чувствуя, как Минхо засовывает ему под ноги свои замерзшие, чтобы согреть их. — Теперь из-за тебя я собью свой режим. Уже находясь в полудреме, Сынмин утыкается носом в шею Минхо. — Все в порядке, хен. Я как-нибудь заглажу свою вину перед тобой. Младший почти уверен, что Минхо чмокает его в макушку, но он слишком сонный, чтобы сказать наверняка. — Достаточно просто быть рядом, щеночек.

***

Родители Минхо добры и гостеприимны. Парни едят много вкусной традиционной еды за несколько дней до Соллаля, проводят время с семьей Минхо (включая котов). Дори не испытывает теплых чувств к Сынмину, но он… справляется с этим. Когда приходит Соллаль, Минхо одалживает ему ханбок, поскольку тот, что есть у него, находится у него дома, а другой он с собой не привез. Они наслаждаются ттоккуком, мило болтая, и выражают свое почтение родителям Минхо и его бабушке, которая такая милая и посовместительству самый любимый человек Минхо. Отец старшего предлагает им поиграть в ют-нори, а его мать хихикает («Ты так плохо играешь в ют-нори»), но они хорошо проводят время. Бабушка Минхо выигрывает, и после этого они пьют чай. День проходит за тем, как они рассказывают о времени, когда были детьми, и делятся некоторыми забавными эпизодами из своей студенческой жизни. Тогда Сынмин забывает, что у него совсем иная жизнь, о которой их родители не знают, поэтому он прекрасно проводит время за разговорами. На следующий день они возвращаются в Сеул, и на вокзале так же многолюдно, как и в прошлый раз. Сынмин засыпает на плече Минхо. Он уже окунается в царство Морфея, когда понимает, что уже больше недели ни один лепесток не покинул его тело.

***

Осознание приходит так же внезапно, как появился первый лепесток — ему действительно становится лучше. И он понимает это благодаря Джисону, который бесцеремонно бросает комментарий о том, что он наконец-то оправился от простуды, которая, казалось, длилась месяцами, когда они завтракали в комнате Хенджина. Это сваливается ему на голову, словно кирпич. Ему становится лучше. Ему действительно становится лучше. Он все еще кашляет лепестками, но частота значительно уменьшилась, количество лепестков тоже, и прошло много времени с тех пор, как появился последний бутон. Теперь, когда он думает об этом, он может пересчитать по пальцам бутоны, которые выплюнул, так что это тоже должно означать что-то хорошее, не так ли? Ему становится лучше. — Сынмин-а, — восклицает Хенджин, такой же потрясенный, но с сияющими глазами. Когда Сынмин медленно кивает, все еще ошеломленный, Хенджин, хихикая, валит его на пол. — Что за хрень? — спрашивает Джисон, сбитый с толку. — Твоя простуда была настолько сильной? Сынмин улыбается, а эта улыбка еле сквозит удивлением. — Что-то вроде этого, Хани. — Такое чувство, будто я что-то пропустил, — бормочет Хан. Хенджин, все еще обнимающий Сынмина, фыркает. — Если бы ты не был таким болтливым, ты бы себя так не чувствовал. — Подожди, так ты на самом деле что-то скрываешь от меня? — обиженно спрашивает Джисон. — Почему? Почему Джини знает, а я нет? — Нет ничего в этом мире, что я мог бы скрыть от Хенджина, Хани, — спокойно отвечает Сынмин, улыбаясь Джисону. — Он чует, когда я что-то недоговариваю. Но не волнуйся, в этом нет ничего важного, просто у меня были… осложнения. — Значит, все действительно было так серьезно? — спрашивает Хан, внезапно серьезный и обеспокоенный. Сынмин пожимает плечами, желая избежать этой темы. — Не совсем. Хенджин фыркает ему на ухо, недовольный его словами, но не желая больше говорить на эту тему ради Сынмина. Последний гладит его по голове в знак извинения и благодарности, еще раз улыбаясь Хану, чтобы убрать подозрительное выражение с его лица. — Чачжанмён остывает, — говорит он, и атмосфера меняется, когда они возвращаются к еде. Он записывается на прием к своему врачу в тот же день. — Похоже, это хорошие новости, Сынмин-щи, — доктор Ё улыбается, его глаза превращаются в щелочки за стеклами очков. — Цветы уменьшаются в размере, — мужчина показывает ему рентгеновский снимок его легких, указывая на верхнюю их часть. — Три недели назад растение было примерно такой высоты. Сейчас оно уменьшилось где-то на три сантиметра, что удивительно, учитывая, что темпы роста были медленными с самого начала, но сокращение произошло действительно быстро. — Что… что это значит, доктор? — спрашивает Сынмин, закусывая губу. — Развитие болезни может зависить от многих факторов. Как ты думаешь, что это значит? Сынмин колеблется, прежде чем заговорить. — В моем случае ухудшения произошли из-за разбитого сердца и неразделенной любви, нет? Ну, если по-простому. Так что это должно означать, что либо я… пережил разбитое сердце, либо преодолел эту любовь. — И как ты думаешь, что же это? Это то, что заставляло его сомневаться раньше, и Сынмин чувствует, как его сердце громко стучит в груди. Он уверен, что все еще влюблен в Минхо. Глубоко, искренне, чисто. Чего он еще не знает, так это того, чувствует ли Минхо то же самое, но в глубине души он… он думает, что Минхо… Сынмин не осмеливается закончить эту мысль. Качая головой, он задает другой вопрос. — А что, если мне снова разобьют сердце? Доктор Ё вздыхает, кладя рентгеновский снимок на свой стол. Он постукивает по нему пальцем, вероятно, по привычке. По какой-то причине это немного снимает напряжение с плеч Сынмина. — Ты ходишь к психотерапевту, Сынмин-щи? — осторожно спрашивает он. — Это рекомендуется, как я уже говорил вам на наших предыдущих встречах, хотя в конечном итоге это ваше решение. Я предлагаю вам записаться на прием к одному из них, если вы еще этого не сделали, у нас в больнице есть действительно хорошие терапевты, а также есть человек, в сферу компетенции которого входит Ханахаки. — Я все еще думаю об этом. Я не уверен, что это поможет. — Пожалуйста, хорошенько подумайте об этом. Сейчас будет лучше, если мы сосредоточимся на хороших новостях, верно? Терапия поможет вам справиться со стрессом и тревогой, которые вы испытываете, хотя, поскольку ваш Ханахаки не вызван горем, это всего лишь помощь, а не необходимость, — Сынмин подавил стон, но доктор, должно быть, заметил, потому что он улыбается. — Худшее, что может случиться, — это то, что они снова начнут расти. Но одна вещь, которую вы должны учитывать, — это то, что вероятность невелика. В конце концов, есть причина, по которой цветы уменьшаются, не так ли? Сынмин молчит, в основном потому, что, кажется, потерял голос. Доктор хмыкает, перегибаясь через стол, чтобы дружески похлопать его по плечу. — Вы можете взять снимок с собой, если хотите. Я не уверен, что я тот человек, который должен это говорить, но постарайтесь не зацикливаться на ситуации, когда снова произойдет ухудшение, хорошо? Это не принесет вам никакой пользы. Встретимся через две недели, чтобы посмотреть, как идут дела. — Спасибо вам, доктор, — бормочет Сынмин, и когда его голос звучит тише, чем он ожидал, он добавляет, немного громче: — Тогда увидимся через две недели.

***

Он замечает, что ему холодно, только когда пытается открыть дверь своими ключами, и терпит неудачу. И тогда он понимает, что добрался домой на автопилоте, слишком погруженный в свои мысли, чтобы полностью отдавать себе отчет в каждом своем движении. — Черт, — шипит он, когда ему не удается открыть дверь в третий раз, и вместо этого использует секунду, чтобы попытаться согреть свои замерзшие пальцы. После того, как он снова чувствует, как кровь начинает нормально циркулировать, он пытается еще раз. На этот раз ему удается открыть ее, и он спешит внутрь своей квартиры, отчаянно пытаясь попасть в комнату с обогревателем. Он не знает, как Минхо справляется с постоянно холодными пальцами. Мысли Сынмина снова начинают бушевать в его голове. Минхо. Минхо, который несколько месяцев назад заявил, что влюбится в него, и, если мозг Сынмина прав, у старшего на самом деле получилось. — Черт, — снова хрипит он, даже не потрудившись снять обувь, прежде чем взять другое пальто с вешалки у двери и снова выбежать на улицу. Его все еще холодные пальцы быстро поворачивают ключ в замочной скважине, не выронив папку с рентгеновским снимком, и как только он заканчивает, выуживает телефон из портфеля и набирает номер, торопливо заходя в лифт. Минхо отвечает сразу же. — Сынмин-а? — спрашивает он почти шепотом. Сразу после этого Сынмин вспоминает, что Минхо сейчас на паре. — Что случилось, как все прошло? — Черт, хен, извини, я забыл, что ты на учебе. — Все в порядке, профессор отпустил нас, — говорит Минхо, а затем, в подтверждение его слов, на заднем плане слышится болтовня. Сынмин ждет лифт, чтобы добраться до холла, когда Минхо начинает говорить громче. — Ты в порядке? — Да, да, все в порядке. Это была твоя последняя пара, верно? Встретимся в кафе через две улицы от твоего дома? — он тяжело дышит, мчась по коридору, чтобы выбраться из здания. — Да, последняя… ты уверен, что с тобой все в порядке? Похоже, у тебя перехватило дыхание. — Я в порядке, хен, я просто немного взволнован. Тогда увидимся минут через пятнадцать? Минхо вздыхает, а затем понимает, что этим он показал свое облегчение, и сразу после этого раздражается. — Так хочешь меня увидеть? Не прошло и дня с тех пор, как мы виделись в прошлый раз, Ким Сынмин, я не думал, что ты такой приставучий. — Тогда ты ничего обо мне не знаешь, хен, — хихикает Сынмин, ожидая на улице такси. — Неважно. Скоро увидимся, — он вешает трубку. Сынмин улыбается, зная, что ему удалось достаточно взволновать Минхо, чтобы тот повесил трубку. Садясь в такси, он не может не думать о рентгеновском снимке как о каком-то знаке. Он не уверен, на что именно он указывает, но факт остается фактом. — Что это значит? — осторожно спрашивает Минхо, медленно моргая, смотря на снимок так, будто вообще видит подобное впервые. — О, точно! Ты же не видел последний снимок. Сейчас покажу фотку, — Сынмин быстро просматривает свою фотопленку, нажимая на самый последний снимок и подсовывая его к лицу Минхо. — Вот. Озадаченный, Минхо берет телефон у него из рук и внимательно рассматривает его, затем снова переводит взгляд на тот, что лежит на столе. Осознание, кажется, приходит медленно, и он пару раз возвращается от телефона к рентгеновскому снимку, прежде чем улыбается Сынмину. — Они меньше! — громко восклицает он, и Сынмин взволнованно кивает. — Это хорошо, правда? Должно быть, это хорошо. — Да, да, это хорошо, этот был сделан в январе, — говорит младший, указывая на свой мобильный телефон. — А этот — сегодняшний. Они уменьшаются. — О боже, — шепчет Минхо, снова глядя на снимок. Он, вероятно, ошеломлен, и Сынмин широко улыбается выражению его лица, вспоминая, как сам буквально недавно проходил через подобное. — Тебе становится лучше. Улыбка Сынмина немного тускнеет, когда он замечает, что Минхо немного подавлен и начинает быстро моргать, когда нежелательная влага скапливается в глазах. Младший тянется к чужой руке, переплетая их пальцы. — Мне становится лучше, хен. Благодаря тебе. Минхо снова поднимает голову и кивает. Он крепко сжимает его руку в ответ, прежде чем отпустить, чтобы потереть глаза обеими руками. — Я думаю, что-то не так с моими глазами. Из них течет, — бормочет он напряженным голосом. — Ага. Тогда, может быть, нам стоит обратиться к сантехнику? Сынмин не может сдержать смех, когда единственным ответом Минхо является кивок. Он также не может сдержать себя от поцелуя, который он оставляет на чужих губах, когда они стоят у двери квартиры Минхо, и переполняется счастьем, когда Минхо с энтузиазмом целует его в ответ.

***

Позже, когда они лежат в постели, оба на боку и лицом друг к другу, Сынмин не может не спросить. — Ты… я тебе действительно нравлюсь, хен? — Я же уже говорил тебе, нет? Но ты мне не поверил, — Минхо терпеливо шепчет в ответ. — Я хотел, чтобы ты понял это сам, потому что, если бы я сказал тебе, ты бы мне не поверил. Мне не потребовалось много времени, чтобы ты снова мне понравился, Сынмин-а. Я просто ждал, когда ты поймешь. — Так ты ждал, когда до меня дойдет? — ошарашенно спрашивает Сынмин. Единственным ответом Минхо является едва заметная улыбка. — Я не могу в это поверить. — Видишь, именно поэтому я тебе не говорил. Сынмин ущипнул его за руку, получив в ответ легкий пинок. — Я передумал, ты мне больше не нравишься. — О, это очень плохо, щеночек, — Минхо дышит, сокращая расстояние между их лицами. — Потому что мне ты все еще нравишься. На этот раз, когда они целуются, Сынмин позволяет себе почувствовать эмоции, захватившие его, и звук их сердцебиения эхом раздается в ушах.