20 лет одиночества

— дим. дим, ты уже не маленький. тебе пора серьезнее относиться к выбору своей будущей профессии. сколько можно заниматься этой ерундой?! ты приходишь домой — и тебя окружают идиоты. ты не говоришь им о том, что они идиоты, но меньше идиотами они от этого не становятся. даже, скорее, наоборот — больше. — хочешь как все эти твои «кумиры»? сторчаться и подохнуть к 30, не оставив после себя ничего, кроме дурацких песен о протестах и свободе? — к 27. роковые 27, мам. — спирин, возможно, пьян, а, возможно, накурен, и ему хочется пофилософствовать и поразмышлять о смысле бытия. не совсем типично для молодого безбашенного что-то типа панка, что-то типа анархиста, что-то типа рокера — смесь всего и сразу и одновременно ничего и никогда. дима ещё не нашел себя и не то чтобы активно ищет. но вот он — юный пьяница, готовящийся к внутренней борьбе с самим собой и внешней — с остальными, кто пиздит там что-то против и пытается ставить себя куда-то выше. (а планка не дотягивает). может, и он такой же. может, его мечты о мире во всем мире, свободе, равенстве и братстве — все полная хуйня и чушь, которой разве можно накормить ученика начальных классов, и то — не полностью. этим сыт не будешь. хотя спирину в уши хоть ссы, хоть не ссы, слепыми надеждами корми, не корми — он все сделает по-своему. он же, мать его, бунтарь. он, сука, панк среди других панков, весь такой из себя крутой, самостоятельный и борзый, знает, что ему нужно от жизни. драйв и веселье; немножко косячок, немножко портвейн напополам с друзьями; шумные тусы и вписоны; девчонки, которым можно похвалиться, что ты «музыкант», «ебашишь на гитаре», «бунтуешь против системы»; и, наверное, перестать быть хоть кому-то обязанным. но дима еще не заработал на собственное жилье и он глобально уверен — это не проблема, когда можно переночевать в подвале у них на реп.точке или в убогой комнатушке коммуналки не очень хорошего знакомого. а есть ли здесь хорошие? спирин не делит людей на хороших и плохих, он до этого пока не дорос и, возможно, не дорастет, потому что нахуй надо, потому что «я вечно молодой» и «никогда не изменюсь». но мама стоит над ним и смотрит очень хмуро и мрачно, кажется, над ней даже проползает грозовая туча — дима глупо улыбается и, видя, как у неё едва не валит дым из ушей, отворачивается к стенке. — все, мам, отстань. — невнятно бормочет он в подушку. — я отстану. я так тебе отстану, что всю жизнь будешь потом вспоминать! она с размаху ударяет его по ногам кухонным полотенцем, — благо, ничего потяжелее и потравмоопаснее у неё под рукою нет, — а после разворачивается и уходит. дверь хлопает очень громко и сильно — так, что стены трясутся; так, как она обычно запрещает хлопать, и дима думает, что это несправедливо: какие-то двойные стандарты. но разве ей что-либо докажешь? голова и так кругом, а от этого грохота и шума за стеной — (балалакает где-то телевизор, с улицы слышны чьи-то разборки, а прямиком на кухне, у парня под самым боком, что-то невнятно бормочет мама, то ли уже по телефону кому-то жалуясь, то ли сама с собой, а, может, разыгрывает трагедию после очередной «ссоры» и что-то типа плачется в одиночестве), — трещит нещадно. маму, конечно, немножко жалко. он, может, слишком резок к ней, а она вся из себя такая сердцебольная, беспокоится о нем, балбесе ещё совсем зеленом, глупом и вредном до потери пульса, ничего плохого ведь не хочет. но — ни гордость, ни чувство собственного достоинства не дают ему пойти и извиниться или попытаться успокоить. она все равно никогда не слушает — только свое талдычит, как заезженная пластинка, да все запаривает и запаривает нравоучениями, которые стары, как мир. какие «о времена, о нравы», мама, у нас тут перестройка и панк-рок. мы на руинах ссср толкемся, показывая всем несогласным фак, а всем своим — крича с верхушки громкое и знаковое «хой!». а в перерывах между протестами и свободой наслаждаемся пьянками и балуемся косячками, прости, мама, мы достаточно взрослые, но ума — ни зги. но на следующий день, когда дима вновь возвращается домой обгашенный, у мамы сдают нервы и она не пускает его внутрь. так и оставляет на пороге ледяного подъезда — почти как брошенного пса. может, именно так песня «собачье сердце» и была сочинена. спирин несильно удивлён и несильно расстроен, ему, на самом деле, насрать, потому что он видит сейчас мир через призму какой-то дряни с московских подворотен. ему весело и смешно, и он где-то совсем не здесь, а потому какая разница, что там с твоим бренном телом на какой-то там планете земля? разница становится ощутимой, когда он приходит в себя полностью продрогший, с саднящим горлом, затёкшими руками-ногами, раскалывающейся головой, прямиком от пинков соседей, которым мешал своей тушей пройти дальше вниз по лестничной площадке. спирин едва находит в себе силы послать обидчиков нахуй, а после все же подвинуться — ну так, не то, чтобы потому что они просили; просто неудобно так на ступеньках лежать. а после стучит в родную дверь — до звонка надо ещё дотянуться, а дима не уверен, что в состоянии встать на ноги без печальных для себя последствий. за дверью слышатся шорохи и шаги. но дверь не распахивается, а лишь приоткрывается едва-едва, чтобы в щель подглядеть, непутевый это или кто посерьёзнее. — привет, мам. — как ни в чем ни бывало, машет ей рукой со ступенек спирин. дверь без лишних слов захлопывается обратно. слышится звон ключей; что-то поворачивается в замочной скважине. снова шорохи и снова шаги — уже в обратную сторону. как мило. с добрым утром, мир. или сколько там времени? с горем пополам через пару минут парень находит в себе силы подняться и добраться (не без помощи стен и перил, конечно) до подоконника у подъездного окна, выходящего на какую-то ну совсем уж сегодня мрачную и грустную улицу. со старой оконной рамы поддувает ещё пуще, чем на полу, но это не останавливает диму от незатейливого размещения на этом самом подоконнике. он слишком длинноногий, чтобы уместиться во весь рост, поэтому облокачивается спиной о стену, а ноги подтягивает поближе к себе. согнутые в коленях, ноги продолжают ныть, будто он всю ночь где-то лазал, бегал, тусил и слэмил, что есть мочи, а не ночевал в пьяном угаре под дверью своей квартиры. впрочем, может, в этом самом угаре он и тусил и слэмил. вид у него, как и состояние, максимально помятый и отвратительный. спирин ощущает себя использованной грушей для битья. он вытаскивает дрожащими пальцами из кармана сигарету с зажигалкой и минут пять пытается прикурить — почти сдается, но доходит до победного. кутается в свою кожанку поплотнее и, наконец делая первую затяжку, смотрит в окно. там дождь и слякоть. дима совершенно не хочет никуда выходить, но и сидеть под закрытыми дверьми как-то не планирует. выбора не так много: придётся быть что-то типа взрослым и самостоятельным, пытаться искать новые способы приободриться, зачесаться с кем-то в клуб или подвал (благо, у них не запланированы с ребятами репы), а потом неплохо было бы разобраться с сегодняшним местом ночлега. но все постепенно… все по ходу дела. ему совсем некуда спешить. так проходит минута за минутой, но кажется, будто они пролетают мгновенно; будто спирин и моргнуть не успевает, как мимо вниз по лестнице пронеслось уже с десяток соседей. (куда только они спешат с утра пораньше? неужто на эти свои работы? жуть какая). дальше продолжать так бессмысленно проводить время уже не представлялось возможным — дима окончательно продрог, челюсти непроизвольно начали дрожать, а зубы неприятно бились друг о друга. парня и самого передергивало от этого звука, но сконтролировать не мог, а потому стремительно принял решение куда-нибудь прошествовать — туда, где тепло, желательно, а по пути разгонит кровь и станет проще жить. наверное. спирин не был в этом уверен, потому что бошка продолжала раскалываться, а перед глазами все так и норовило начать плыть. ну и видок у тебя, димон. копна его осветленных волос уже максимально растрепалась и спуталась, а в раскрасневшихся и воспалённых глазах порядком полопались капилляры. болезненный вид — уже почти привычно, и спирина, в общем-то, мало ебет, кто там о нем что может подумать. однако иногда, едва уловимо, начинает казаться, что вместе с его внешним видом — бледным и почти призрачным, начинает в никуда испаряться и исчезать и его собственное «я». его личность, его мысли, его цели и мечты. вот тебе и протест ради протеста. так ты представлял себе жизнь рок-музыканта? не то, чтобы слишком успешного или известного. но попрежнему свободного душой и сердцем, и, увы, без нужных извилин в мозге. спирин, недолго думая, забегает в магазин — погреться и захватить минералку или что-то типа того. а после стремглав направляется к подвалу, заменяющему им с пацанами репетиционную, студию, кабинет для совещаний, клуб и иногда дом. никто не обидится, если сегодня это побудет его съемной хатой. благо, платить ничем, кроме пива, не надо! тяжёлая дверь, как и всегда, захлопывается с грохотом и скрипом, погружая подвал в полупотемки. дима шарит по стене рукой — все равно ничего не видит, — и нащупывает где-то выключатель. щелкает, но свет загорается лишь на мгновение — чтобы потом зашипеть, сверкнуть и, фонтанируя искрами, с хлопком стремительно погаснуть. — блять. — выругивается спирин. проходя мимо кипы каких-то неразгруженных коробок, он пинает одну из них и плюхается на старый, подрыпанный диван в уголке. в подвале сыро и грязно, но дима не неженка, ему, откровенно говоря, похую. теплее, чем на улице — и ладно. да к тому же тихо… мимо, сверху, где-то проезжают машины, но не более. льёт дождь. капли стучат о поддоны и окна — узкие форточки у самого потолка. дима уютно кутается в куртку и заваливается на бок; наконец-то относительно мягко и удобно. его клонит в сон, но спать не хочется; нескончаемый поток мыслей водит хоровод внутри его головы. аж болью отдаёт и пульсирует лишь одна обида. «больше не вернусь», — бьет прямо в виски. и посмотрим, мама, кто из нас больший дурак. обязательно посмотрим, кто в этой схватке победит. только бы за пластинками да гитарой своими зайти… он даже не будет задерживаться — ему все равно на прочие личные вещи и даже казенную одежду с логотипами американских панк-рок-групп, которую он с трудом смог достать. пусть подавятся. все, что ему нужно от этой жизни — кайф и рок-н-ролл. он засыпает, думает лишь об этом. о том, что больше не вернётся домой, и о том, как мечтает победить во всех своих битвах. а будит его толчками кто-то неизвестный, явно мечтающий сегодня получить хороших пиздюлей. дима уже сжимает ладони в кулаки и готов продемонстрировать свои способности, но как только принимает вертикальное положение, понимает — голова настолько тяжелая и сильно болит, что ему с трудом получится занести руку для удара, не повидав перед этим очередные искры перед глазами. а, распахивая глаза, видит перед собой вполне знакомый и даже чем-то родной уже еблет. чача. он иногда зачесывался сюда просто потусить, но чаще — репетировал с группой. они же с тараканами крутые, делятся со всеми своей точкой. только вот спирин совсем не учел, что напрочь не знает ни наивовского, ни чьего-либо еще расписания реп. перспектива продолжить веселье в составе чужой группы, в принципе, ему прельщала, только вот по лицу иванова было понятно, что он веселиться как-то не настроен. — ты чего здесь делаешь? — спрашивает он обеспокоенно, и в глазах напротив действительно отражается что-то типа волнения. дима фыркает. нечего его жалеть — ничего ведь такого не произошло. — сплю. — отвечает спирин, на что саша хмурит брови и отодвигает от края бренное тело друга, чтобы сесть рядом. — почему ты здесь спишь? — потому что больше негде. — честно отвечает дима и горько усмехается. иванов даже не улыбается привычно в ответ. при всей своей легкости общения и харизме, а, возможно, только и благодаря им, чача никогда не пытался играть и выдавливать из себя эмоции неискренние. потому люди к нему и тянулись, наверное. спирин отводит взгляд и готовится услышать в ответ ораву вопросов или нравоучений — саша не похож на человека, любящего этими нравоучениями пичкать или мудохать вопросами, но диме кажется, что сейчас абсолютно весь мир против него. иванов слабо пихает его локтем в бок вместо этого и предлагает: — хочешь ко мне? — к тебе? — сид удивленно поднимает голову и едва не сталкивается носом с ивановым. — на кой хуй? — сюда сейчас пацаны припрутся, шумно будет. а я вижу, что тебе хуево — проспаться бы и отдохнуть. у меня тихо и есть что пожрать. а? спирин не собирается соглашаться, но отвечает не сразу и за это время успевает быстренько прикинуть, что шум и гам, который всегда сопровождается пацанами, действительно сделает его состоянию лишь хуже. а идти ему больше некуда. и смазанно чаче кивает — потому что к горлу подступает тошнота и говорить долго и много сил у него попросту нет. саша знает, каково это. поэтому ничего не спрашивает, не пытается вывести на разговор, ничего не предлагает и прочая хуйня, он просто помогает тому подняться, подставляет свое плечо — и ведет, придерживая, по лестнице из подвального помещения, а после — по серым улицам москвы. благо, дом у него относительно недалеко — они быстро доезжают на метро, а дима по пути успевает еще немного вздремнуть на чужом плече. в подвале холодно и сыро, даже несмотря на обогреватель, который они с дэном или кем там притащили еще тыщу лет назад, а в метрополитене и рядом с сашей тепло. у того руки теплые, он приобнимает чуть со спины, чтобы придерживать на всякий пожарный, прижимает к себе крепко и иногда рассказывает что-то отстраненное, если спирин не спит. слушать его интересно, даже если половину слов не разбираешь из-за шума в вагоне, и всегда приятно. он рассказывает увлеченно, но не настойчиво, и смеется сам с себя иногда, а иногда — хмыкает задумчиво и замолкает, про себя обдумывая. они редко встречались так или гуляли вдвоем, наедине. на тусовках и после концертов постоянно пересекались, вваливались в компании друг друга, уводили чуть ли не за шкирку куда-нибудь в сторонку покурить, но встречаться вне всей этой рок-н-рольной жизни не стремились. диме нравилось тусоваться с ивановым. с ним было легко; он принимал его инфантилизм, взрывной характер, всегда поддерживал любую идею и мысль, даже если не разделял ее полностью, и сид тянулся к приятелю постарше, сам того не замечая, а в пьяном или наркотическом угаре — еще очевиднее и сильнее. только вот он совершенно не знал чачу другого; не из их полуподвальной шайки панков и рокеров лидера всех лидеров, харизматичного вещателя, драйвового музыканта с запоминающейся хрипотцой в голосе, живущего на две страны, а обычного, приземленного, умного очень и местами даже интеллигентного, но при этом — все еще принципиального и не изменяющего своим идеалам. такого разного и такого одинакового во всех своих амплуа. и потому избегал чачу трезвого, более опытного, умного и взрослого, как тогда спирину казалось. а на деле оказалось, что саша ничем не отличается в жизни обычной от жизни рокерской. он все такой же простой и смешивающий в себе коктейль всего и сразу, местами сочетаемого, местами с каким-то странным привкусом. и вот, его достаточно приличная квартира, несмотря на всю красоту и даже не снившуюся диме просторность, не оказывается чем-то запредельным или американским. не было в ней ничего вычурного и необычного; даже прикопаться не к чему при желании, чтобы поддеть и потом кентам рассказать да посплетничать. сид заваливается на мягкую постель и вырубается почти сразу, едва коснувшись головой подушки. когда он наконец приходит в себя и вдоволь насыпается, чача приносит пластинки с иностранной музыкой и они долго-долго сидят, переслушивая разное и болтая обо всем на свете. а потом иванов скручивает им один косяк на двоих, разговоры становятся экспрессивнее, и комната снова погружается в туман... с того момента спирин и становится частым гостем сашиного дома. он притаскивает из дома необходимое, как и планирует, и оседает у чачи. вещей немного — да ему больше и не надо. иванов добродушно делится своими нажитками с димой; и все будто бы встает на свои места. концерты, музыка, секс, алкоголь и наркотики — кажется, всего этого сид и добивался. только вот чача с ним, кажется, не согласен. точнее, согласен, пока ему не взбредает в голову, что все заходит куда-то не туда. из веселого непринужденного сожительства с димой их взаимоотношения перерастают во что-то большее, более близкое и странное, неопределенное. всех все устраивает — нет никаких обязательств и правил, они просто ебашат вместе рок, получают от этой жизни удовольствие и трахаются иногда под градусом, но... — надо бросать это дело. — говорит однажды саша, проходясь пальцами по зиплоку с таблетками. — чего? — спирин откликается со своего места в центре дивана почти нехотя, с неестественно глупой улыбкой на лице и взглядом, устремленным в потолок. — эта дрянь, — иванов демонстрирует диме прозрачный пакетик. — делает из нас рабов. он еще не успел принять. а вот за сида уже не говорит ничего, кроме учащенного пульса и эйфории. — она делает нас свободными, чувак. я будто парю над этим миром и неподвластен никаким законам. — даже всемирному закону тяготения. — отзывается с иронией чача, а спирин в ответ лишь безрассудно смеется. — вот именно. вот именно! они погрязли в дерьме, и один из них даже не видит, в чем плескается. отвратительная хуета. сашу от этого тошнит и воротит, и он быстро переключается на что-то полегче; его силе воли можно позавидовать, ведь он почти ежедневно наблюдает в своей квартире обгашенного приятеля. тот не вызывает в нем поначалу ни злости, ни желания вернуться к употреблению. он почти никогда и не переходил черту за гранью травки — этого ему вполне достаточно. но вот со временем, глядя на то, во что превращается жизнь димы, появляется жалость. у них со спирином резко меняется круг общения. сид продолжает забредать в клубы, где каждый смотрит на тебя почти безумными глазами с расширенными зрачками, а чача отсеивает от себя совсем прокаженных и концентрируется на музыке. она его спасает и вытаскивает из тисков вот-вот грядущей зависимости. та лишь игриво щекочет кончиком хвоста — и проворно прячется в сторонке, пожирая с потрохами диму. иванову просто повезло. но ему отчаянно хочется помочь и спирину. последней каплей становятся ни пьяные скандалы русского сида вишеса, ни разбитые вдребезги морды и слишком участившиеся потасовки у клубов, ни даже порча сашиного имущества в их квартире. чача готов стерпеть и простить многое, если не все. и поведение его, и характер, и нахальство, и даже попытки вдарить, и измены — у них, в конце концов, и не было никаких отношений и обязательств. но иванова выводит из равновесия лишь один-единственный эпизод, когда он осознает весь масштаб проблемы. совершенно бледное, как полотно, лицо димы на почти таких же белых простынях больничной палаты. болезненно впавшие щеки и раскрасневшиеся глаза с диким, животным блеском внутри. спирин уже на человека не похож — на зверя. едва дышит, едва понимает, где находится, едва ориентируется во времени и пространстве и сохраняет осознанность. он просто на глазах у него теряет самого себя — вот что страшно. и эти ебанные роковые 27 могут стать вполне реальными, исполнившимися мечтами дурака. — я свяжу тебя. к батарее можно прицепить — будешь дергаться? дима невесело усмехается. какая глупость. спрашивай, не спрашивай — как будто и так непонятно. конечно, он будет дергаться. не потому что хочет или не хочет, планирует или не планирует. он просто не сможет по-другому. — это не поможет, сань. — поможет. — какой же ты... какой? упертый, наивный, вредный? такой же, как ты сам, дим? — ну давай, ебашь. мне все равно. — они оба знают, что все равно спирину только сейчас. потом, когда будет ломка, все равно не будет. и после адового круга — тоже. но иванов убежден, что они это переживут. саша уверен, что дима из всего этого выберется. он поможет. дима выбирается. не сразу, не легко, не без попыток сбежать или вырваться, не без разбитых носов и разукрашенных под панд лиц, не без срывов. наркоманы — они такие. им вообще доверять мало можно. но саша каким-то мистическим образом умудряется найти тонкую грань, где видит сида настоящего — своего, живого, а где — лишь его размыленный веществами силуэт. и ему удается их друг от друга отличить. удается одного заземлить и прижать к себе поближе, а другого с головою да под ледяную воду, пока не начнет в себя приходить. дима чувствует себя поначалу несчастной собакой. бродячим псом прибившимся — и которому приходится жить на цепи, смиряясь с правилами этой конуры. протесты, истерики, ненависть. все отдаляет их друг от друга в один момент, чтобы уже в следующее спирин вцепился в своего спасителя с еще большей страстью и отчаянием. саша теперь его единственный легальный наркотик. от него не воротит. с ним не так страшно. с ним спокойно, потому что взгляд у него всегда такой — прямой, спокойный, честный. почти, блять, мать тереза. но диме нравится. диме нравится под руки эти подставляться, диме нравится на коленях перед ним ползать — даже если иванову это совсем не нужно. саша — он ведь такой... ему нужна стабильность, предсказуемость. он сам как непоколебимая скала. дима не такой. дима сбивающий всех с ног ураган, шторм; он хаос, он сплошная проблема на проблеме. он настоящий, блять, панк-рокер. и вот иллюзии долго не держатся. и они ссорятся. из-за херни какой-то ссорятся, конечно. то к заметно прослеживающемуся в лице иванова лидеру сбегают музыканты спирина, то еще чего не поделят. и гордый до безумия сид концентрируется на своей группе и музыке, максимально пытаясь оградиться от такого важного, казалось бы, для него человека. саша не сильно расстраивается. точнее, расстраивается, конечно; даже пить начинает больше обычного, но виду не подает. это, в конце концов, не проблема и не дело димы. они с этого момента ни друзья, ни приятели, ни любовники; они соперники. спирин пытается доказать, что он чего-то стоит. что он по-прежнему классный, крутой парень. что на него надо смотреть с открытым ртом, им надо восхищаться. а чача совершенно в этом соперничестве не заинтересован. это дима хочет кому-то что-то доказать. саше ничего доказывать не надо и самому не хочется. он возвращается в пустую, прокуренную квартиру. по углам лежат оставшиеся вещи — спирин демонстративно за ними не возвращается, не приходит. то ли чтобы показать, насколько это всё неважно и пройденный этап, то ли чтобы оставить себе возможность припереться потом. неожиданно. дать себе легальный способ заявить, напомнить о себе. он напоминает лишь через пару месяцев. узнаёт, что саша собрался уезжать в америку — его здесь, типа, больше ничего не держит. и диму это задевает жутко, его это крошит изнутри, это задевает его самолюбие. разве иванов его уже не ждет? разве не любит? не восхищается? не страдает по нему?! уму непостижимо, ведь ради этого весь сыр-бор и завязывался. саши дома уже нет. пустая квартира и выглядит, и пахнет всё также. но это ненадолго. ненадолго, потому что потом, когда в нее вернется обратно чача из своей гребаной заграницы — тут всё будет перевернуто верх дном. сид постарался.

я ничего не жду, и ты тоже ничего не ждешь. но я к тебе приду, и ты ко мне, наверное, придешь.

дверь гримерки поддалась не сразу — её будто подпирало изнутри что-то тяжелое, неподъемное, как само время. дима вошел, привычно поправляя кожанку, которая теперь сидела на нем не как чужое знамя бунта, а как вторая кожа. он больше не бежал. он стоял на ногах крепко, а в глазах были не лопнувшие капилляры, а усталая, взрослая ясность. звезда. тот самый панк, который выжил всем назло. ​но стоило щелкнуть выключателю, как весь его лоск осыпался сухой штукатуркой. эта встреча не должна была быть такой спустя столько лет. они пересекались на фестах, даже упоминали друг друга в интервью, и сид отдалённо вспоминал краем сознания, что они даже, кажется, выпивали где-то за кулисами вместе пиво. так, будто ничего не происходило; так, будто друг друга не знали, будто их ничего не связывало. но вот он здесь. чача. сидел в углу на продавленном диване — точно таком же, как в том подвале в девяностых. только теперь не дима валялся у его ног, а мир вокруг саши схлопнулся до размеров полупустой бутылки и мутного взгляда в никуда. от былой стати, от того уверенного плеча, на котором дима когда-то засыпал в метро, осталась только тень. сутулая, пропахшая дешевым спиртом и безнадегой. ​— привет, санёк. — голос димы прозвучал чужим, слишком трезвым для этого помещения. саша поднял голову. медленно, будто шея была налита свинцом. в его глазах не было ни радости, ни того привычного покровительственного тепла. только серая пустота депрессии, которая жрет человека изнутри, не оставляя даже костей. ​— о... явился. — саша криво усмехнулся, и в этой усмешке дима с ужасом узнал себя. себя — молодого, обдолбанного, захлебывающегося собственной желчью и гордыней. зеркало сработало с задержкой в двадцать лет, и отражение в нем было невыносимым. ​дима подошел ближе. каждое движение отзывалось фантомной болью в коленях — так ныли ноги тогда, на лестничной площадке. он присел рядом, не морщась от запаха перегара. он знал этот запах. он знал этот туман. ​— ты чё здесь устроил? — дима осекся. он потянулся к бутылке, чтобы забрать её, как когда-то саша забирал у него зиплоки с дрянью. ​— оставь. — саша не дернулся, не закричал. он просто посмотрел на диму так, будто тот был назойливой мухой, и перехватил бутылку раньше. уст коснулась красивая, пьяная ухмылка. — красиво стоишь, сид. высоко. ​и вот тут диму прошибло. все эти годы он строил свою империю, ебашил рок, лез на рожон — и всё ради того, чтобы этот человек однажды кивнул и сказал: «молодец, малой». а теперь этот человек сидел перед ним раздавленный собственной жизнью, и диме впервые стало плевать на софиты. ему стало страшно. ​он вдруг ясно, до тошноты, понял, что чувствовал саша тогда, в палате. это не было превосходством взрослого над ребенком. это был ледяной, парализующий ужас за того, кто тебе дорог. ужас бессилия. ​дима не выдержал. он обхватил голову руками, чувствуя, как эта маска успешности, равнодушия, напускной гордости, копившейся годами дает трещину. ​— какой же ты конченый, сань. — прошептал он в ладони. — какой конченый придурок. ​он вдруг резко встрепенулся и потянулся к саше — не по-детски, за защитой, а чтобы просто удержать, чтобы не дать окончательно раствориться в этой серости. он прижал его к себе, чувствуя, как под пальцами прощупываются лопатки. саша был теплым, но это тепло было каким-то угасающим, как угли в заброшенном костре. ​— я не уйду. — твердо сказал дима, и в этой фразе было больше панка, чем во всех его песнях о протестах. — слышишь? я никуда, сука, не уйду. ​саша ничего не ответил. он молчал. просто закрыл глаза, и диме показалось, что на мгновение тот снова стал тем самым старшим братом, другом, любовником — единственным человеком, который видел в нем не русского сида вишеса, а просто диму. круг замкнулся. теперь была его очередь тащить на себе это бренное тело, пока мир за дверью продолжал кричать «хой!», даже не подозревая, что их главная битва происходит прямо здесь, в тишине прокуренной гримерки. саша не сопротивлялся. в этом и была самая жуткая черта его нынешнего состояния — он не бодался, не посылал нахуй с тем фирменным задором, который дима когда-то пытался копировать. он просто обмяк, позволяя диме удерживать себя, будто кости в его теле стали ватными. ​— не уйдешь... — эхом отозвался саша, и в его голосе прорезалась та самая интонация, от которой у димы по коже пошел мороз. безразличие. — все уходят, дим. сцена пустеет, свет гаснет. это законы жанра. ты же сам хотел свободы? ну вот она. чистая, дистиллированная пустота. ​дима отстранился, заглядывая ему в лицо. он искал там того сашу, который читал ему нотации, который вытаскивал из подвалов, который был скалой. но сейчас перед ним был человек, у которого отобрали смысл. ​— свобода — это не когда ты дохнешь в одиночестве, чувак. — зло бросил дима, поднимаясь с дивана. он начал мерить гримерку шагами, как запертый зверь. — я, блять, двадцать лет доказывал тебе, что я взрослый. что могу сам. а теперь ты сидишь тут и делаешь вид, что всё это зря? что все наши вписки, репы, та кровь, которую мы делили на двоих — это просто пшик? он резко остановился перед сашей и рывком вырвал из его рук бутылку, на этот раз не давая перехватить. глухой стук стекла о стол прозвучал как выстрел. ​— посмотри на меня! — рявкнул дима. зло, по-панковки. по-настоящему. — я выжил, потому что ты тогда не дал мне сдохнуть. я стал тем, кто я есть, потому что хотел, чтобы ты… чтобы ты гордился, сука! а ты сейчас просто сливаешь всё в унитаз?! ​саша поднял на него тяжёлый взгляд. в нём на мгновение вспыхнула искра — не гнева, а какой-то древней, глубокой усталости. ​— ты вырос, димас. ты победил. — он обвел рукой пустую гримерку, и даже не разозлился за отобранную бутылку. — а я просто... устал быть для всех опорой. я раздал себя по частям, и внутри ничего не осталось. понимаешь? п у с т о. дима замер. эта фраза ударила его прямо под дых. он вспомнил, как сам эгоистично потреблял сашину заботу, как тянул из него силы, как капризничал и требовал внимания, не задумываясь о том, откуда иванов берет этот ресурс. саня всегда был «старшим». всегда был тем, кто знает, как надо. а на деле — он просто выгорел дотла, пока все остальные грелись у его огня. ​— прости. — сорвалось с губ димы прежде чем он успел обдумать эту мысль. ​саша вздрогнул. что-то впервые за весь разговор заставило его вздрогнуть и что-то почувствовать. слово «прости» никогда не входило в лексикон их бурных отношений в 90-х. ​— за что? — совсем тихо прохрипел саша. ​— за то, что был идиотом. за то, что не видел, как тебе тяжело. поэтому ты свинтил тогда, да? оставил всё? а я, блять!.. — дима снова опустился на корточки перед ним, на этот раз беря чужие ладони в свои. руки саши были ледяными. — но теперь моя очередь, слышишь? я не буду тебя учить жизни. я не буду читать морали. я просто… я просто побуду рядом. помнишь, как ты со мной тогда? ​саша притих. его дыхание стало чуть более неровным. воспоминание о том сером вагоне метро, о запахе дешевого табака и ощущении близости, которая была важнее любой музыки, на мгновение прорезало туман депрессии. ​— у меня дома есть чай. настоящий, не этот пакетированный мусор. и пластинки. те самые, западные, которые ты мне приносил. — дима говорил быстро, боясь, что саша снова закроется. — мы просто посидим. без трипов, без софитов. просто… мы. как когда-то давно. ​саша долго смотрел на него, будто пытался разглядеть в этом успешном мужчине того лохматого панка с воспаленными глазами. и вдруг, впервые за вечер, его пальцы слабо сжали ладонь димы в ответ. за дверью послышались шаги организаторов — шоу должно было продолжаться, фанаты уже скандировали имя димы, требуя драйва, сида, рока. но здесь, в полумраке, спирин впервые почувствовал, что его настоящая жизнь, его главная сцена — вот эта. напротив человека, который когда-то подарил ему будущее, и которому он теперь обязан вернуть настоящее.