Питомец

Тишина в комнате нового Хозяина была иной — не угрожающей, а безразличной. Словно его существование было настолько незначительным, что не заслуживало даже звука. Мэзэхиро лежал на голом полу, прикованный за ошейник к батарее, и смотрел в потолок. Его тело, вымытое и надушенное, всё ещё пахло чужими духами, а во рту стоял привкус чужой спермы. Он хотел вернуться обратно. К брату. К Акихиро. К его первому. К тому, кто обещал быть его последним. Это желание жгло изнутри сильнее любого удара плети. Оно было единственным, что ещё оставалось его — не выдрессированным, не привитым, а настоящим, диким и отчаянным. Он уже не помнил, что такого натворил, чтобы от него избавились. Да и что он мог? Заточенный и скованный. Он научился говорить, чувствовать и думать так, как нравилось его хозяину. Так за какие грехи его продали? Мэзэхиро закрыл глаза, знать не хотелось. Знать, что он не справился с ролью секс-куклы и животного, было слишком унизительно. Лучше думать, что Акихиро просто устал от него. Что нашёл кого-то более покорного, более сломленного. Эта мысль была как нож, но хотя бы она оставляла ему крупицу достоинства — он был не настолько плох, его просто заменили. Шаги в коридоре заставили его вздрогнуть и принять позу — лёжа на боку, колени подобрав к груди, голова склонена в покорном ожидании. Так его приучил первый Хозяин. Но вошёл не новый владелец. Вошёл слуга — немолодой мужчина с каменным лицом. Он молча поставил на пол миску с водой и бросил рядом горстку сухого корма. — Хозяин приказал кормить тебя раз в день. И сказал — если будешь скулить о прошлом, останешься без еды на неделю. Мэзэхиро не двинулся, пока слуга не ушёл. Потом медленно, как автомат, потянулся к воде. Он лакал её, как пёс, потому что так было быстрее, и потому что чашку ему не дали. Горло сжалось от унижения, но он глотал, чувствуя, как прохлада разливается по измученному телу. «Акихиро никогда не заставлял меня лакать», — пронеслось в голове, и он тут же прогнал эту мысль, как запретную. Воспоминания о жестокости первого Хозяина начисто стёрлись, осталась лишь искажённая, болезненная тоска. Ночью его отвели в ванную, облили из шланга и бросили на ночь в клетку — не ту, маленькую и тесную, что была у Акихиро, а в большую, железную, стоявшую в подсобке. Здесь пахло мышами и пылью. Было холодно. Мэзэхиро прижался к прутьям, глотая слёзы. Он представлял себе, что это руки Акихиро обнимают его, что это его голос шепчет на ухо: «Всё хорошо, лисёнок. Я здесь». Он знал, что это ложь. Он знал, что его больше не хотят. Но мозг, доведённый до отчаяния, цеплялся за любой мираж, лишь бы не сойти с ума окончательно. Утром его снова вывели, снова вымыли и привели в гостиную. Новый Хозяин сидел в кресле с ноутбуком. — Подойди. Мэзэхиро подполз на коленях и замер, уткнувшись лбом в ковёр. — Подними голову. Смотри. На экране он увидел себя. Ту самую первую порку у Акихиро. Свои дикие, полные ужаса и боли глаза. Свой рот, искривлённый беззвучным криком. — Видишь? Он сломал тебя, а я купил. Ты — мой испорченный товар. Но я люблю доводить вещи до совершенства. Хозяин закрыл ноутбук. — Ты будешь благодарен мне за то, что я тебя приютил. Со временем. А сейчас… ползи в спальню. Я хочу посмотреть, как ты дрожишь под плёткой, которую выбрал специально для тебя. Мэзэхиро пополз. Он не хотел новой плети. Он не хотел нового хозяина. Он хотел домой. К тому, кто превратил его в животное. Потому что только в той жестокости он чувствовал себя хоть кем-то. Хоть чьим-то. И эта мысль была самой страшной пыткой из всех. Он полз, и каждый мускул в его теле выл от протеста. Ковер в спальне был густым и мягким, он впивался в него пальцами, цепляясь за эту иллюзию комфорта, как утопающий за соломинку. Здесь пахло дорогим деревом, кожей и едва уловимым холодным ароматом, который был как печать нового Хозяина — незыблемый и чужой. — Остановись. Здесь. Мэзэхиро замер, уткнувшись лицом в пол, в нескольких шагах от огромной кровати. Он слышал, как Хозяин неспешно перемещается по комнате, звякает металлом. Сердце колотилось где-то в горле, предательски громко. «Не бойся. Он не любит страх», — твердил он себе, но это были чужие слова, вбитые в сознание Акихиро. Мысли о брате снова накатили волной, горячей и горькой. Где он сейчас? Вспоминает ли? Или уже нашел себе нового лисенка, более послушного, более красивого, того, кто не разочарует? — Ты опять там, в своем прошлом? — Голос Хозяина прозвучал прямо над ним, спокойный и безразличный. Холодное лезвие ножа легло на его шею, чуть ниже ошейника. — Я купил тебя, выбросил за тебя круглую сумму. Твое место — здесь. Твое тело, твои мысли, твои сны — все это моя собственность. Акихиро выбросил тебя, как использованную вещь. Почему ты все еще цепляешься за мусор? Лезвие слегка нажало, и по коже побежала тонкая, горячая струйка крови. Боль была острой и отрезвляющей. — Прости, Хозяин… — выдохнул Мэзэхиро, его голос дрожал. — Я… я твой. — Слова ничего не стоят. — Нож убрали. Послышался шелест кожи. Хозяин достал плеть — не ту, толстую и грубую, что была у Акихиро, а длинную, гибкую, с множеством тонких хвостов. — Докажи. Проси. Проси, чтобы я выбил из тебя его имя. Чтобы я стер его следы на твоей шкуре. Мэзэхиро закрыл глаза, чувствуя, как предательские слезы жгут веки. Он собрал остаток воли, заставил себя поднять голову и посмотреть на человека, который теперь распоряжался его жизнью. — Прошу… прошу, Хозяин… накажи меня. Забери… забери его из меня. Первый удар обжег кожу, как прикосновение десятка раскаленных игл. Он вскрикнул, но тут же вцепился зубами в собственное запястье, чтобы заглушить звук. Второй удар, третий… Они не были похожи на методичные, сокрушающие удары Акихиро. Это была боль точечная, изощренная, проникающая глубоко под кожу, в самые нервы. — Он бил тебя, чтобы сломать, — голос Хозяина был ровным, он не запыхался, будто выполнял рутинную работу. — А я буду бить, чтобы пересоздать. Ты станешь тем, кем я захочу. Забудь его. Мэзэхиро рыдал, беззвучно, сотрясаясь всем телом. Он не знал, что страшнее — жестокость Акихиро, которая была хоть какой-то страстью, пусть и извращенной, или это холодное, безличное переплавляние его существа. Удары прекратились так же внезапно, как и начались. Хозяин опустился на одно колено рядом с ним, провел ладонью по его взмокшей спине, смазывая кровь. — Видишь? Ты уже не его. Ты — мой холст. И я буду рисовать на тебе все, что пожелаю. Он встал. — Теперь иди в угол. Стоять. Пока не скажу. Думай о том, чье имя ты должен забыть. Мэзэхиро, пошатываясь, поднялся и побрел в указанное место. Он уткнулся лбом в холодную стену, чувствуя, как по спине струится кровь и пот. Тело горело, разум был пуст и разбит. Но глубоко внутри, в самом укромном уголке его сломленной души, жила одна-единственная, незатухающая искра. Она не была надеждой. Она была чем-то более примитивным и цепким. Акихиро… Брат… Забери меня домой. И он знал, что это желание, эта тоска — единственное, что делает его еще хоть немного человеком. И он будет хранить ее, даже если за это ему придется умереть.