Питомец

Мэзэхиро не чувствовал времени. То ли прошёл час, то ли день — мысли утекали, как вода между пальцами, и тело жило само по себе: дрожало, выгибалось при каждом прикосновении, скулило на звук шагов, облизывало ботинки, не дожидаясь приказа. Сегодня его не наказывали. Сегодня его готовили. Тело вымыли — холодной водой, щёткой, грубо, до красных следов. Кожу натёрли маслом, чтобы блестела, как у выставочного пса. На шею снова лег ошейник — широкий, с кольцом спереди, куда вставили новый, тонкий поводок с серебряным карабином. Руки — за спину, защёлкнуты наручниками. Ноги — в кожаных браслетах, соединённых короткой цепью. Он мог только идти маленькими шажками, спотыкаясь, спотыкаясь снова, пока не оказался на середине огромной гостиной. — Вот он, — сказал Хозяин, обращаясь к мужчине, стоявшему у окна. — Свежее мясо. Только начал ломаться — самое сочное время. Не избит до безобразия, но уже не человек. Мужчина — высокий, в тёмном пальто, с идеально выбритым лицом и глазами, холодными, как декабрь — подошёл ближе. Его взгляд скользнул по телу Мэзэхиро, будто по лоту на аукционе. Ни эмоций, ни интереса — только расчет. — Сколько? — Четыре с половиной миллиона йен. Или трейд — ты обещал отдать мне ту малолетку, которую держишь в Нагое. Мужчина задумался. Потом взял поводок из рук Хозяина и дёрнул на себя. Мэзэхиро упал на колени, не удержав равновесия. Он не вскрикнул. Только тихо заскулил — как учили. — Встань, — приказал новый. Он попытался — дрожащими ногами, неуклюже, как младенец. Не вышло. Тогда новый Хозяин схватил его за волосы и поднял силой. Лицо их оказалось на уровне. — Имя? — У… у меня нет имени, Хо-хозяин… — прошептал Мэзэхиро. — Хорошо дрессирован. Как зовут предыдущего? — Я не смею произносить его имя, Хозяин… — взгляд в пол, голос дрожит. Он знал, что ошибаться нельзя. Нельзя. Мужчина кивнул, довольный. — Проверим отверстие. Без стыда, без стеснения он сжал ягодицы Мэзэхиро, вставил палец — резко. Потом второй. Мэзэхиро задохнулся от боли, но не дёрнулся. Даже не заплакал. Только щеки налились краской. — Мягкий. Растянут хорошо. Он мой. — Пиши перевод. — Первый Хозяин улыбнулся, — Хочешь бонусом видео с его первой поркой? — Конечно. Вискарь у тебя есть? — Лучший. Они ушли в другую комнату, оставив Мэзэхиро стоять в центре, с поводком, свисающим на пол. Он не шевелился. Не плакал. Он даже не дрожал. Только слушал — как смех двух мужчин растворяется за дверью, как льётся виски, как договариваются о его теле, как о товаре. "Я продан," — мелькнуло в голове. "Я больше не принадлежу Акихиро…" И от этой мысли внутри возник не ужас… а боль. Глухая, сжимающая. Он не хотел нового хозяина. Не хотел, чтобы его касались чужие руки, даже если они мягче. Даже если будут кормить. Он хотел вернуться к нему — к голосу, к запаху, к побоям, к своему настоящему пыточному раю. — Пёс, — голос раздался за спиной. Новый Хозяин вернулся. — Посмотрим, как ты скулишь подо мной. Он бросил поводок на пол. — Ползи в машину. Там продолжим. Сегодня я хочу, чтобы ты выл всю ночь. Мэзэхиро не ответил. Он опустил голову, вцепился зубами в карабин поводка — и пополз. Потому что пёс не спорит. Пёс слушается. Пёс служит. А больше он — никто. Салон автомобиля был тёплым и пах новым кожаным салоном, табаком и приторно-сладкими духами — запахами чужими, властными, не имеющими ничего общего с Акихиро. Машина была люксовой — задние окна тонированы, перегородка от водителя закрыта. Сиденья — гладкая кожа, обивка — чёрная, как ночь. На полу — короткий, идеально чистый ковёр, и по нему полз Мэзэхиро, неся в зубах свой поводок. — Ляг, — приказал Хозяин, усаживаясь, — на спину. Голова — ко мне. Шею вытяни. Ты же помнишь, что твой рот — не твой? Мэзэхиро лёг. Запрокинул голову так, как требовали, и замер, глядя в потолок автомобиля. Ремень безопасности захлопнулся у него на груди — Хозяин пристегнул его, но не для безопасности, а чтобы закрепить, прижать, лишить даже возможности извиваться. — Вот и хорошо, псина, — голос был насмешливо-нежным. — Слушайся — может, заслужишь подстилку в спальне, а не в ванной. Пальцы прошлись по губам. Медленно, с нажимом, стирая пересохшую слюну и остатки крови. Мэзэхиро поцеловал их — по привычке, по необходимости. За каждый поцелуй, за каждый жест покорности был шанс на глоток воды. Или на то, что тебя не сдадут первому же встречному. Молния на брюках звякнула. — Покажи, чему тебя научили. Он не спорил. Рот открылся сам. Губы жадно обхватили член — горячий, чужой, пахнущий другим телом. Не своим. Не его. От этого мутило, внутри всё выло, но тело двигалось само, как учили: мягко, с нажимом, вперёд-назад, языком по венке, втягивая щёки, облизывая головку, пока тот не вздохнул от удовольствия. — Вот так… — пальцы зарылись в волосы, — не кусайся, пёс. Ты не первый, кто тут сосёт, но, может, станешь любимым. Голова Мэзэхиро пошла вниз, снова, глубже. Он давился, но не вырывался — только больше старался. Рефлексы подавлены, страх важнее боли. Его учили не дышать, когда в горле чужое тело. — Да. Смотри мне в глаза. Он поднял взгляд. И увидел отражение в зеркале — себя: с опухшими губами, с ошейником, с ремнём, с членом в горле и со слезами в глазах. Вот он. Новый ты. Оргазм пришёл резко. Горячая сперма залила горло. Мэзэхиро сглотнул, не отрываясь. Всё до капли. Потому что это тоже — часть его новой жизни. Это тоже — часть дрессировки. Хозяин вздохнул, привалившись к спинке сиденья. — Хороший мальчик. Лизни. Он слизнул остатки с головки. Медленно, молча. Глаза опущены. Страх сильнее отвращения. — Привыкнешь, — сказал хозяин, убирая волосы с его лица. — Я тебя не отпущу. Даже если Акихиро вздумает забрать обратно — ты уже не его. Машина тронулась с места, плавно и без звука, увозя его прочь. Прочь от квартиры, от прошлого. Прочь от хозяина, чьё имя он боялся произнести. А где-то внутри себя Мэзэхиро выл. Беззвучно. Бессильно. Пусто. И всё, что оставалось, — это служить.