Грязь.

и только те печальные глаза простят всё то, чего прощать нельзя…

      Шум за окном вынуждает мужчину недовольно промычать в подушку, поёрзать, и, в конечном итоге, разлепить опухшие глаза от долго сна. Так протяжно боролся с этим сонным состоянием, не желая ебаное сознание наконец пробудиться, вернуться в этот гребенный мир под названием «жизнь». Где каждый день, проснувшись, не понимаешь зачем живешь, для чего. Где каждую ночь, душишь себя мыслями, оставляя на руках порезы — отрезвляющие, но уже не имеющие никого смысла. Просто по привычке. Потому что без них сознание заполняет тягучая пелена ненависти к самому себе, к своему существованию. Без этого никак, только вот Мин Юнги заигрался. Заигрался настолько, что собственная смерть казалась бы подарком судьбы — не иначе. Да только дрожащие, мокрые пальцы все никак не дрогнут сильнее, глубже. Всего на несколько миллиметров. — Слабак, — хрипло смеется в моменты, когда руки немеют, а сердце постепенно замедляет удары. Момент умиротворения, после которого, тело расслабляется, а грязная каша постепенно вытекает из чугунной головы, оставляя после себя серые ошметки с примесью пустоты и приглушенный звук разбившихся капель о воду. — Не сегодня.       За плотно занавешенным окном, где-то на улице, истошно вопит прораб — видимо не довольный рабочим процессом, а Юнги рычит в подушку, раздражаясь тем, что шум в пробужденном сознании теперь доносится острее. Какого черта, в этой глуши затеяли стройку?       Нормальные люди уносят ноги, только услышав о постоянном беспорядке на районе и его жильцах: наркоманы, барыги, да психопаты с бездомными алкашами, которые заведут в переулок, обесчестят, обокрадут до белья и зарежут на крайняк — чтобы слухов поменьше было. Смешно до абсурда. Оттого, в последнее время на улице пусто, да и не осталось никого кроме самих беспредельщиков: ни детей, ни молодых студентов. Только вот, что Юнги тут забыл? Спокойной сон? Попытка спрятаться от людей подальше? Наверное, единственная причина по которой он обитает здесь вот уже добрых десять лет, так это то, что квартиры в этом районе сдают за сущие копейки; подальше от центра, от шумных соседей. Но теперь, с неожиданной постройкой можно забыть и про спокойный сон. Даже ненормальная бабуля, живущая напротив не удручала настолько…       Мин нехотя проводит рукой по мягкой подушке, засунув пальцы под неё, находит телефон. Во рту и горле пересохло настолько, что казалось, он не пил ничего неделю, хотя пустая бутылка из-под дорогущего виски валялась рядом, и, при резком движении ног, свалилась на пол с глухим звоном.       — Блять.       Телефон отключен и не поддается манипуляциям со стороны мужчины, что раздраженно давит трясущимися пальцами на боковую кнопку выключения. Юнги лениво поднимается на ноги, пошатываясь, плетётся на маленькую кухню. Сколько он уже пьёт? Третий, четвертый день… От одной зависимости избавился и переключился на другую.       В голове лишь один образ, одни мысли о ней. Такие ненужные, назойливые, неправильные — отгородившие его от других и поселивших глубоко внутри странное чувство. И пока Мин думал о ней — исполосованные ранее запястья, оставались невредимыми. Четыре дня. Самообман. Он пил до потери пульса, не в силах даже доползти до ванной.       Переживает, но ведет себя как последний трус, поджав хвост — прячется в своей маленькой квартирке, пропивая здоровье и чужие деньги — как глупый мальчишка. И переживает ли вообще? Никогда не видел в женщинах что-то большее, чем просто тело, а мысли не уползали дальше, как… Переспать и забыть.       Юнги тридцать. Но мужчина никогда не был в серьезных отношениях с девушками. Наверное, какая-то глупая травма детства, если можно так это назвать. Равнодушие к женскому полу разве передается по наследству? Отец учил сына не зацикливаться на женщинах: «Женщины нужны лишь для одного — удовлетворить потребности мужчины, а ты просто ошибка моей молодости.»       Кажется, у него просто не было времени и желания заводить отношения. Голова не болит о том, куда сводить или чем накормить. Как долго она будет ждать его сегодня, и дождется ли вообще. Какова будет её реакция, если он завалиться домой пьяный, с простреленным плечом и избитый до неузнаваемости?        Он не часто об этом думал, но когда подобные мысли все же заползали в голову, всегда находились отговорки.       У Мина не должны иметься слабости, особенно, в виде хрупкого тела. У Пак Чимина она есть. Есть слабость, по которой можно с легкостью ударить и добиться желаемого. Это низко. Подло. Чимин не должен был ввязываться в это дерьмо и тащить за собой сестру.       О чем он думал?       Юнги не знает.       Эти деньги стоили того?       Юнги уверен, что нет.       На карту поступил перевод от Тэхена, ближе к полуночи субботы. Мин уже и не вспомнит, но смеялся он тогда, точно как заключенный психопат, который наконец получил то, о чём так долго мечтал — свободу. Смеялся и заливал горло как придурок.       Когда Намджун узнал о Юне, сорвался сразу же, с дикими глазами, с обещанием устроить девчонке сладкую смертьжизнь, если не получит деньги в тот же вечер, поэтому Мин попросил Сок Джина поехать вместе с братом, чтобы оттянуть момент сладкой жизни. Так будет спокойнее для неговсех. Джин не сразу, но согласился, потому что в случае чего, придется заметать следы за братом, а делать это хотелось меньше всего.       Юнги доверяет старшему Киму. Он, в отличии от младшего, по большей части разумный и спокойный человек — уравновешенный. По крайней мере на людях, а то, что у него творится в голове (и в его притоне), и какие тараканы там обитают — Мина не касается. У Намджуна же, одна белая пыль в голове, которая сжирает последние частички разума вместе с дохлыми тараканами. Порошок и до них добрался. Добрался и выжег вместе с дыхательными путями, но младшему плевать и на это. Бесконечная сухость в носу не мешает жить и ладно.       Ощущение такое, словно голову безжалостно крошат в жуткое месиво отбивным молотком. Юнги набирает в стакан воды из-под крана и опустошает сразу же, практически одним глотком, что тяжелым комом болезненно проходит через глотку. Громко кашляет и вновь набирает воды, чтобы заполнить пустой желудок. Сейчас бы таблетки какой от похмелья и мигрени, а в его трущобах даже поблизости нет чего-то, что напоминало бы аптеку.        Нужно заканчивать с затянувшейся попойкой, потому что его печень не скажет спасибо, а бабуля с квартиры напротив будет и рада спившемуся соседу.       Тело неприятно ноет. Юнги не раздумывая ставит телефон на зарядку, направляясь в душ. Залипает на целую вечность, разглядывая в потрескавшейся плитке «смысл жизни», и выходит из запотевшей кабинки, обматывая полотенцем бедра. Склоняется перед мутным зеркалом, опираясь руками на раковину, вглядывается в размытое отражение, проводя по нему правой рукой. Глаза — зеркало души? Его глаза бесконечно уставшие, печальные, и, если хорошенько приглядеться, можно увидеть там собственные окровавленные руки на чужой шее. На шее его отца.       Юнги до черных пятен жмурит опухшие глаза, моргает быстро и возвращает взгляд обратно. Показалось. –Красивый. Словно принц из сказки.       Опечаленный, с легкой хрипотцой из-за бесконечных слез и дрожью от холода, но, все же мягкий, нежный голос неосознанно проносится в голове, заставляя мужчину нервно усмехнуться.        — Блять, надеюсь, ты живая…       Хотя бы живая, потому что «невредимость» лежит на совести Ким Сок Джина.       Зачесывает прилично отросшие волосы назад, задумываясь о том, что пора бы заглянуть к барберу, иначе давнишняя «модная» стрижка скоро перерастет в полноценное каре. Да и Намджун порой пытается намекнуть, в шутку предлагая резинку для волос его постоянной гостьи. — Хвостики сейчас в моде. — Да пошел ты.       Покидает ванную, сразу же проверяя телефон, но с огорчением замечает, что смартфон даже на один процент не зарядился, отказываясь включаться. Юнги психует, одевается и выходит на лестничную площадку. Зубы сжимают не прикуренную сигарету, пока руки заняты поиском огня.       Заметив больную соседку, Мин скалится вместо приветствия — каждый раз вылезает из своей коморки, стоит только повернуть ключ.        — Опять шлюх своих приводил, — злобно шипит старушка. — Соседям спать не даёте по ночам своими мерзкими криками! Где эта крикливая, я ей сейчас силиконовые губы то по отрываю!       Юнги крутит пальцем у виска, прикуривая сигарету прямо на площадке. Клубы дыма летят в морщинистое лицо. Старушка злится пуще прежнего, активно дергая руками в воздухе.       — Да как ты смеешь? Я сейчас же вызову полицию и расскажу о твоих грязных делишках! Думаешь, если я старая ничего не вижу и не слышу?        — Ненормальная, — мужчина хрипло смеется, спускаясь вниз, попутно раздумывая о новой крыше над головой.

***

      Когда пакет с сухой одеждой был успешно вручен адресату, Чимин, не медля ни минуты, вышел из раздевалки. Даже неожиданно отрешенное состояние сестры не задержало его внутри дольше, чем на пару минут. Субботний разговор в ванной дал понять, его лишние расспросы лишь усугубят ситуацию, поэтому, он поймает её на перемене или же в столовой. Просто для того, чтобы убедиться в том, что с ней все в порядке. Возможно, Юна о чем-то глубоко задумалась, а Чимин уже успел перемотать в мыслях все возможные варианты, остановившись на том, что это вполне «нормальное» состояние за последний месяц.       Переодевшись, Чимин набирает сообщение, желая поскорее узнать местонахождение Тэхена. Короткий ответ приходит практически сразу же. V. — На первом.       Шевельнув мозгами, первое, что приходит на ум — мужская уборная. Чимин минует недлинный коридор до заветной белой двери, и, с недавних пор, набок съехавшая табличка в виде перевернутого треугольника теперь больше смахивает на кнопку «Play», чем вызывает короткий смешок.       На первом курсе Чимин частенько здесь бывал. Харкался собственной кровью на чужие ботинки и в лица старшекурсников, из-за чего после, валялся долгое время без сознания. Пока кто-нибудь (в большинстве случаев Чонгук) не помог добраться до медпункта. Молоденькие медсёстры в начале с сожалением, а после, с явным раздражением приводили Пака в чувства. С сожалением, потому что было больно каждый раз смотреть на разбитое, молодое, но уже запомнившееся лицо. С раздражением, потому что Пак Чимин не упускал момента распустить шаловливые ручонки, заползая ими то под белоснежный халат, то под юбку. Будто ненароком. Благо под конец первого курса Паку и самому надоело ввязываться в неприятности, а взаимности от молоденьких медсестер он так и не получил.       Слегка прикусывает изнутри щеку, напряженно выдыхая. Успокаивает себя заранее, чтобы не сорваться на Кима с кулаками как только войдет. Тяжело. Хочется прописать в лицо только от навязчивых мыслей, где Ким касается его сестры. А пока, в голове словно мантра повторяются слова: Только не сорвись раньше времени. Только не сорвись.       Чимин медленно тянется к ручке двери, опуская железную рукоять вниз, тем самым, открывая своему взору весьма ненавистную привычную картину: Ким стоит согнувшись над раковиною, где пластиковой картой уже чертит две ровные дорожки правой рукой, а в левой держит подготовленную скрученную купюру. Не замечая, или же, просто напросто игнорируя посторонних, тянется ближе к белому мрамору, поднося сверток к одной из ноздрей и быстро втягивает носом одну, а затем и вторую линию. Скрученную купюру поспешно прячет в брюки, опуская голову ниже, к заляпанному крану. Открывает его и ополаскивает лицо прохладной водой, наконец выпрямляясь. Подрагивающие руки опускаются по бокам на мрамор и обхватывают квадратные углы, а голова слишком медленно поворачивается в сторону выхода. Только не сорвись раньше времени. Только не сорвись.        — Чего так смотришь? Вмазать мне хочешь? — Ким отталкивается руками и неестественно, даже, как-то наигранно улыбается, почти смеется. — Сорвался. С кем не бывает?       Пак сначала замирает, искренне отказываясь верить в то, что сейчас, перед ним, действительно стоит его лучший друг детства. Не двойник с долбанной зависимостью, а подлинный, самый настоящий мать его — Ким Тэхен; обдолбаный, с дежурной усмешкой на губах. Не тот беззаботно-радостный мальчишка с дома напротив. Совсем не тот. Кажется, всю былую искренность безжалостно сожрали, стерли с лица, сожгли и нацепили уродливую маску безразличия. И эта ебучая улыбка-оскал. Как же она раздражает… Клоун.       Чимин хочет плюнуть эти слова прямо в лицо друга, а после пройтись кулаком по нему, превращая красивую физиономию в жуткое месиво и наблюдать за чужой болью. Как эта самая гримаса боли расползается и достигает своего апогея. Как лицо искажает непонимание, смещая эту ублюдкую усмешку. Только вот, парень молча проходит к свободному умывальнику, поворачивает смеситель влево, а потом тянет к верху. Холодная, а вскоре ледяная вода отрезвляет, не дает вдруг воспламенившемуся порыву гнева брать вверх над собой.        — Забавно, вы с сестрой так похожи, — Тэхен глухо смеется, отшатываясь назад, находит опору в виде пластикового подоконника и впивается в него пальцами.       Кажется, Чимина даже передергивает от тембра его голоса. Как ты смеешь упоминать её?        — И чем же? — вопрос возникает сам по себе, скорее машинально. Чимин раздраженно выключает кран и скорее нехотя, устремляет свои глаза на расслабленного Кима. Потому что смотреть на него сейчас, кажется настоящей пыткой — одно лишнее провокационное слово и он не сдержится.        — Да так, любите поиграть в молчанку.        — А ты по всей видимости, нелюбитель этой игры? Твой рот так и норовит вылить полную чепуху. Кажется, в литературе это называется словесный поно…        — Чего такой злой то? Я просто озвучил своё наблюдение, — Тэхен прерывает язвительный порыв друга, невозмутимо пожимая плечами. Наблюдатель хренов.        — И что ещё входит в список твоих «наблюдений»? — Чимин все же отходит от раковины, складывая руки на груди. С вызовом смотрит на Кима.       Тэхен замолкает на время, разглядывая друга исподлобья. Тело ощутимо наполняется легкостью, отдаваясь приятными покалываниями в районе конечностей, а тяжелый, выжидающий взгляд напротив слегка отрезвляет, заставляя нервно усмехнуться.        — Знаешь, Тэхен, я тоже весьма наблюдателен и, если, мне не изменяет память, ты принимаешь и нюхаешь с восемнадцати лет, — взгляд напротив тяжелеет, а зрачки практически полностью застилают светло-карие радужки, когда голос лучшего друга продолжает звучать с язвительными нотками. — Плотно подсевшие наркоманы не живут дольше пяти лет. А ты, я посмотрю счастливчик. Но все же, с твоими «срывами» не долго тебе осталось. Если бы, друг мой. Как раз таки «плотно подсел», я только в последний месяц. Те самые пять лет, можно сказать, были не более чем, как баловством.       За секунду с лица сползает подобие улыбки, а Тэхен роняет голову, опуская тяжелые веки. Проводит языком по нижней губе, чувствуя пресность воды и, постепенно осознаёт причину раздраженного поведения со стороны Чимина. Пак Юна.       — И вправду, счастливчик, — звучит как-то двусмысленно в ответ. Счастливчик, потому что ещё не лежит на полу с пеной во рту, захлебываясь и содрогаясь в конвульсиях? Или же, счастливчик, потому что добрался до младшей сестрички лучшего друга?       — Какого черта, друг? — Чимин машет головой, а разочарованный голос едва ли слышен. — Ты вообще отдавал отчет своим действиям?       — Действиям? — отрешенный взгляд Кима пробегается по лицу напротив: по нахмуренным бровям, по напряженной линии челюсти, сжатым губам и останавливаются на уровне глаз. Одно.Сплошное.Разочарование.       — Да, сука, действиям! Когда пихал своего «дружка» в мою сестру! — на одном дыхании, сквозь зубы выпаливает Пак, сокращая расстояние.        — Для этого нужно было твое разрешение? — Тэхен вскидывает бровь, деланно удивляясь и понимая, что скрывать данный факт нет смысла, особенно после того, как тебя буквально ткнули в него носом. — Буду иметь ввиду. В следующий раз обязательно позвоню.       — Ты издеваешься? Блять, можно я просто вмажу тебе?       Чимин сокращает расстояние, сжимая кулаки, а Ким тихо сглатывает, но продолжает стоять неподвижно, в расслабленной позе. Если получит, то точно по заслугам, а не как тогда, в своей квартире, попав под горячий кулак. Хотя, даже тогда было за «что-то», но Пак только сейчас, каким-то «случайным» образом узнал о лишних движениях Тэхена. Маленькая дрянь проболталась? Вторая оплошность с её стороны за сегодня летит в копилку.       Ким не боится получить по лицу от друга, но ходит разукрашенным не входило в его планы. Да и родителям обещал, что навестит их на днях. Если отец отнесется с пониманием и просто подбадривающе хлопнет по плечу пару раз, мать же, будет обеспокоено расспрашивать и разглядывать каждую маленькую царапинку, даже не смотря на то, что Ким уже не пятилетний мальчишка.        — Хотя, знаешь, пле-ва-ть. Если бы, это был Юнги, я даже разговаривать с ним не стал.       Пока Тэхен выпускает напряженный воздух через нос, наглые руки Чимина находят в чужом пиджаке такую необходимую сейчас пачку сигарет, ловко извлекая одну. Раздраженно крутит её в пальцах, нарушая гнетущее молчание:       — Задушил бы, — сердце неприятно щимит, руки подрагивают от напряжения. Чимин чиркает зажигалкой в правой руке, но сигарету так и не прикуривает. Задумчиво смотрит на синеватый огонек, моментами, мотая головой — выбрасывает все лишнее.        — Ты хотел узнать о моих наблюдениях, — хрипловатый голос сбоку, заставляет Пака повернуть голову и слегка прищуриться, внимательно разглядывая неподвижный профиль. — Думаю, даже охломон бы заметил это.       Брюнет отталкивается от опоры, делает пару шагов к раковине, ополаскивает ладони, зачесывая влажными пальцами волосы, что успели подсохнуть после дождя и слегка завиться. Морщится от собственного отражения в заляпанном зеркале, замечая синеву под глазами и припухлость подрагивающих век. Ему удалось поспать часа три, если не меньше: все выходные проторчал в отцовском офисе до глубокой ночи, разбирая целые кипи бумаг, а всё потому, что последние деньги перевел за спасение глупой дурочки, не оставив себе ни воны. Если бы Юна осталась в ту ночь, в его квартире, ничего бы не случилось. Любительница приключений на свой тощий зад.       А простая потребность в девичьем теле, которая обычно не занимала больше получаса, растянулась на мучительные полтора.       Тэхену пришлось переступить через себя и минут двадцать потратить только на прелюдии. Черт, да он в жизни никого так долго не уламывал и не выцеловывал ради комфортного секса. Ведь, в ту ночь, в его машине, он и сам чуть не сошел с ума от весьма неприятных ощущений: то, как она искусно расцарапала парню лицо, шею и руки, не шло ни в какое сравнение с тем, как она сжимала его внутри себя, будто пыталась поделиться с ним своей болью — неимоверной, тягучей; то, как она смотрела в его глаза — точно пыталась передать ему все свои смешанные чувства, а когда действия таблетки окончательно затмили разум, глаза их, было уже не отличить. Пустые.       Пришлось использовать и успокаивающие слова, только для того, чтобы брюнетка перестала дрожать и уворачиваться в попытке сжать ноги.

— Если пообещаешь мне не плакать, я обещаю быть нежным сегодня. — Обещаю целовать тебя до тех пор, пока в легких не кончится кислород. — Обещаю остаться с тобой. — Обещаю любить тебя до самого утра.

      Слишком много сладких и обезоруживающих обещаний было для маленькой дряни, которая не умеет держать острый язык за зубами и коленки при себе. Но горячий шепот лился в девичье ухо, словно карамель, настолько лживый приторный, заставляющий давиться от воздуха, сбить дыхание напрочь, а грудную клетку подниматься от учащенного сердцебиения и плавиться под напором мужских рук. Повелась на его нежность, млея, только от влажных губ и горячего языка на чувствительной коже, не замечая, как безжалостно рвется последняя ниточка гордости вместе с хлопковой тканью. Наивная глупышка.       Зажигалку вдруг перестают мучать. Шум воды стихает.        Ким продолжает рассматривать своё отражение в грязном зеркале или смотрит сквозь него, пока Чимин прикуривает сигарету в ожидании дальнейших слов.       — Ну, и? — все же, не выдержав томительной паузы, поворачивает голову и выжидающе смотрит. — Что там дальше то? О чем поведаешь?        О твоём нездоровом влечении к ней. — проносится в голове Кима, но остаётся не озвученным. Нет, точно не стоит провоцировать его, не сейчас.        — То, что твоя сестра, влюблена в меня ещё со школы? Если, не с самой первой встречи, тогда ей было… м, шесть? — хмыкнул Ким, расплываясь в странной улыбке от вспыхнувшей вдруг ностальгии: до сих пор помнит её пухлые детские щечки и большие невинные глазки, рассматривающие его с нескрываемым интересом, словно он — произведение искусства. Такое запретное, недосягаемое. Кстати, о глазах. — Всегда было интересно, от кого у неё такие большие глазки? Внешностью вы, не шибко то схожи.       Чимин выпускает весь, кажется, так долго задержавшийся в легких воздух вместе с сигаретным дымом, наполняя пространство тяжелым вздохом, после чего сухо кидает единственное «От мамы», выбрасывая сигарету в приоткрытое окно и быстро покидает помещение.       Переваривая слова Кима, плетется на второй этаж, искренне отказываясь верить во все сказанное. Юна никогда не делилась своими чувствами к Тэхену. Пак слышал только: «Чонгук подарил мне брелочек!», «Мы с Гукки катались на роликах!», «Чонгук угостил меня мороженым!», «Чонгук…», «Чонгук…», «Чонгук…». И то, как она тепло смотрела на него… Как улыбалась рядом с ним… Единственное, что упомянула его сестра про Кима, лет так пять назад, тихим шепотом: « Я его боюсь «, на что Пак только рассмеялся, но не принял всерьез её слова, а Юна и вовсе перестала появляться на вечерних посиделках за приставкой, ссылаясь на загруженность домашней работы после школы.

***

      До нужного кабинета девушка дошла без происшествий, но, отчего-то, внутренняя тревога не угасала, навязчиво нашептывая чужие слова, заставляя сглатывать скопившуюся слюну во рту и, с трудом, опускать глаза к животу. Наверное, таблетки уже не спасут её. Как она могла допустить подобное? Почему Тэхен не остановился вовремя? Почему она… только позволила ему… Дыши… просто, дыши… Страшно… почему так страшно? Просто дыши… Не прощу, больше не прощу. Никогда.       Дать обещание самой себе — не прощать Ким Тэхена. Так просто ведь, совсем не сложно. Юна сжимает кулачок, выдыхая. Нужно вычеркнуть его так же легко, как он зачеркивал собственные фразы на жалком листочке субботним утром. И, с каждым выдохом, становится легче, спокойнее, но только на жалкие минуты, ведь, осознание того, что она не протянет и дня без холодных глаз, крошит в дребезги последние частички здравого рассудка. Хочется скулить и выть от собственной жалкости, словно подзаборная шавка, которую без укора совести бросил хозяин.       Глаза, скорее неосознанно, начинают бегать по аудитории, слегка щурясь: захватывают темные и светлые макушки. Юна ловит себя на мысли, что не знает и половины имен своих одногруппников. Да и лиц тоже. А хочет ли? Навряд ли. Тем временем, глаза всё пытаются отыскать что-то, захватывая копошение справа: женские ноги, едва прикрытые коротенькой юбкой и мужскую руку, поглаживающую кремовую кожу. Парень что-то шепчет той на ухо, улыбаясь, а когда ловит любопытный взгляд сбоку, подмигивает, убирая руку с женских ног, тем самым, вызывая вздох разочарования у шатенки. Чувство неловкости вместе с растерянностью заставляют быстро отвернуться от сладкой парочки и нервно сжать вспотевшие ладони. Хани нет.       Её не было на первой паре, не было и на второй. Приходилось глушить собственные мысли самой. Забивать голову материалами из учебников, которые вылетали практически сразу же, стоило только перевернуть страницу, заставляя перечитывать абзацы снова и снова. Бесполезно.       Когда дурные мысли вытесняют все положительные, а долгожданный звонок разрезает тишину в кабинете, Юна вскакивает со своего места и почти бежит на выход, задевая мимо проходящих студентов. Голова трещит от назойливых мыслей и не дает здраво выполнять свои функции, поэтому, девушка даже не слышит сыпящиеся оскорбления и недовольства в свою сторону. Ускоряется, когда видит главный выход и замедляется лишь тогда, когда перед глазами появляется причина ночных кошмаров и бессонницы, точнее, одного из них.        — Эй мышка, куда так торопишься? Пошли с нами на обед.       Юна сглатывает, сильнее впившись пальцами в шлейку сумки, меняет направление, стараясь игнорировать чужие слова. Парень быстро догоняет её, закинув тяжелую руку на плечо.        — Ни привета, ни как дела, тебе бы манерам поучиться, а? — не обращая внимания на слабое сопротивление с её стороны, Хосок усиливает хватку, теперь уже вцепившись пальцами в острое плечо.        — Пусти. — тихий шепот, смешанный с мольбой в голосе не оказывают никакого эффекта, лишь короткий смешок со стороны парня, который расплывается в ещё большей улыбки.        — Да брось, с нами веселее. — Хосок прижимается сильнее, плечом к плечу, то и дело поглядывая на понурый вид Юны.       Пак не прекращает жалкие попытки вырваться, но стальная хватка только усиливается, заставляя тихо шипеть под нос от досады, пока Хосок уверенно направляется в столовую, ослепляя всех своей улыбкой.       Чон Хосок — один из самых популярных парней в университете, и все благодаря умению завести диалог даже с самым молчаливым человеком на планете, и, конечно же, обеспечить любого желающего «разноцветными конфетами». Ещё на первом курсе парень произвел большое впечатление своим ярким образом и заразительным смехом.       Юна точно уверена в том, что именно из-за Хосока, Тэхен связал свою жизнь с наркотиками, из-за чего его состояние только ухудшается. Чон с самого начала не понравился девушке. Его манера речи, его взгляд, резкие движения от которых хочется увернуться. Его громкий смех. А самое главное — отсутствие совести. Ему плевать на последствия своих поступков и слов. Главное, что в данную секунду, он принимает для себя «правильное решение» и совсем наплевать как себя чувствуют другие. Больно им, обидно? Страшно?       Какая разница, если ему хорошо в этот момент?       — Я все ещё обижен на тебя. Ты мне губу чуть не прокусила, ты в курсе? Долго болела. Извиниться не хочешь? — его слова вылетают с такой серьезностью и наигранной обидой в голосе, что Юна теряет дар речи. Шок.       Глаза впиваются в плитку на полу, практически не моргая. Извиняться? Перед ним?       — Ты пытался меня… хотел…износи…       Её голос совсем тихий.       — Эй, да брось. Мы просто хотели повеселиться и всё. Не делай из себя страдалицу. Тем более, ты должна радоваться, что Тэхен наконец обратил на тебя внимание, разве нет? — с каждым грязным словом Юне хочется раствориться, а упомянутое имя второго соучастника и вовсе стереть с памяти.       Снова его «Да брось», будто ничего страшного не произошло.       Радоваться? Юна не верит, что кто-то мог бы быть счастлив от такого «внимания».       — Нет, — сухо. — Я не хочу играть в ваши дурацкие игры. Хотите обдолбаться и веселиться? Да пожалуйста! Только вот, меня больше не втягивайте в это дерьмо, ясно? — на одном дыхании выпаливает, почти шипя. Наконец, освобождаясь из грубых рук.       Юна с радостью бы и ему врезала коленкой, но только решается взглянуть в его глаза, находя в них недобрый огонек.       — Если хочешь знать, Тэхен согласился на это, только потому что Юнги предложил нам пару грамм и сочный Блант. Что?       — Когда он услышал о граммах, кажется, ему было уже плевать на все остальное. Просто получить хорошую плату и сделать то, о чем просят. — Хосок смотрит с мерзкой улыбкой и прячет руки в карманы брюк, дернув плечами. А после, уходит, оставив Юну ещё какое-то время шокировано смотреть в спину.       Губы начинают дрожать. Сейчас бы глотнуть свежего воздуха, но тело отказывается сделать и шаг. Юнги предложил? За пару грамм? Юнги? Тот самый, которого она сама потянулась поцеловать на детской площадке? Тот самый, который согрел в машине от холодного дождя?       — Юнги? — шепчут сухие губы. — Нет… — мотая головой.