Грязь.

      Так стыло, что внутри со временем всё онемело. Хочется спросить, почему это всё происходит, но раз происходит, то, наверное, есть причина. Улицы за окном пахнут дождём, жухлыми листьями, крупными каплями. Осень накрывает город ранними потёмками и стаями тревожно орущих птиц. От этого совсем не проще.        Ведь, маленький ребенок в душе плачет, просится наружу, карабкается по холодному камню ледяного колодца и, падая обратно вниз, тонет, захлебывается; тихо и медленно умирает, захватывая большими, невинными глазками иссиня-чёрное небо, тянется к нему ослабшими ручками в попытке ухватится за яркие звезды. Они далеко, не достать. А здесь холодно и грязно.        Юна отрешено смотрит в окно, моментами искажая лицо от резких движений, там вдали, в застекленном переплете виднеется светло-серое небо; холодные капли тарабанят не жалея, как кажется на первый взгляд хрупкое стекло. Кажется, что, вот-вот и пробьют, а прозрачные осколки полетят в стороны, разлетаясь по темной комнате и заденут два (и без того израненных временем) сердца.        Хочет прикрыть тяжелые веки, наконец засыпая и оставляя позади все произошедшее; хочет захлебнуться в ледяном обмороке, но слабые и редкие пощечины не дают этого сделать, заставляют очнуться и хмурить брови, снова и снова. Тихо мычит, находясь почти в бессознательном состоянии и еле внятно шепчет:       — Не могу… больше.       Все же прикрывает припухшие глаза, не реагируя на новую порцию мягких похлопываний по бледным щекам, с легкими малиновыми отпечатками чужих пальцев. Тихо выдыхает. Сознание постепенно накрывает пелена, а на губах застывает усталая улыбка, которую в ту же секунду съедают чужие губы, терзая острыми зубами; целуют нежную щеку, висок, расслабленную открытую шею и выпирающие ключицы. Непривычно нежно, осыпая маленькими, розовеющими пятнышками.       Мужские пальцы сильнее сжимаются на мягкой и теплой коже, подхватывая удобнее девичьи бедра, тянут на себя, толкаясь своими, размашистыми движениями. Тэхен тихо стонет и рычит ей в шею, влажную от его губ, царапая зубами — точно изголодавшийся зверь. Толкается грубее и глубже, заставляя распахнуть глаза и приоткрыть рот в немом стоне боли. Ещё не привыкла к нему. А Киму в ней до одури хорошо — сладко и горячо; от непривычной узости и податливости; или дело в двух белых дорожках, оставленных Намджуном на прозрачном столике у дивана.        Еще не отошедший от сна, сидел рядом с ней, с искрой безумия в глазах разглядывал такие манящие, белые полосы, переводя взгляд на не менее манящее, неподвижное тело и обратно (и плевать, что только под кайфом.) Тяжело дышал, сглатывая вязкую слюну, закрывал глаза на жалкие секунды, чтобы отвлечься. Резкий щелчок и ни капли сожаления. Ему можно. Он заслужил. Он заплатил…        Юна хмурит брови, хватаясь тонкими пальчиками за чуть влажные, широкие плечи, сжимает их сильно, хнычет.        — Потерпи, — шепчет, утыкаясь носом в шею, вдыхает аромат её кожи, задыхаясь от головокружения. Толкается вперед, сжимая до боли худощавые бедра, шипит, чувствуя её ногти на своих лопатках. Ей тоже больно. — Ну же, расслабься.       — Мгм, — мыча в поцелуй, жмурит глаза, когда брюнет закидывает её согнутые в коленях ноги себе на поясницу, ведет горячими подушечками пальцев по выпирающим ребрам, опускаясь на напряженный втянутый живот, очерчивая большим пальцем её пупок и ведет вниз, касаясь заветного места.       Там, где никто не касался до этого, не срывал с её губ несдержанный пьянящий стон и не упивался тихими вздохами, сорванных с почти девственных губ. Он забрал у неё первый поцелуй, первый раз, он её первый мужчина — отравленный кислород, проникающий в легкие, и пропитывающий собой каждую клеточку тела своим ядом. Украл её сердце и продал на черном рынке, не жалея ни на секунды, но задыхаясь от собственной никчемности. Продал за пакетик белой смерти и постепенно умирал, обрывая белоснежные девственные крылья, пачкая их собственной грязью смешанной с густой кровью, а она и не сопротивлялась, тихо плача от невыносимой боли.       Она не заслуживает всего этого, а он не заслуживает её. Тянет на дно за собой, потому что там холодно и одиноко одному. Эгоист.       Обхватывает пальцами тонкую шею, сдавливая до легких хрипов и жалкого сопротивления с её стороны. Юна теряется, впиваясь ногтями в мужскую руку, округляет глаза и чувствует как внизу тянет, распаляется от его круговых движений большого пальца. Снова хнычет, откидывая голову назад, хрипло и часто дышит, срываясь на негромкие стоны, выгибается навстречу, щеки полыхают огнем от неожиданно появившегося возбуждения. Напрягается всем телом, прижимаясь ближе к вспотевшему мужскому и кусает его за плечо, а после, снова оказывается прижатой за шею к простыням, тихо вскрикивая от нахлынувших ощущений. Тело покрывается мурашками, дрожит, знобит, кусает свои губы от быстрых движений его бедер, тянется руками к мужской напряженной шее в попытке обнять, но их резко скидывают — Ким не позволяет себя касаться дольше, чем на пару секунд.       Противные шлепки соприкасающихся тел и тихие стоны разлетаются по комнате, оглушая. Юна стыдливо прикрывает свое раскрасневшееся лицо руками, отворачивая голову на бок, затихая, хоть и внутри все плавится, сгорает. Успокаивает себя мыслью, о том, что это Тэхен, так и должно быть, она хранила свою невинность для него одного. Она вся для него одного — полностью обнаженная, податливая, наконец-то для него желанная? Так и должно быть, потому что, никто другой не вызовет в ней нежного трепета, который она сама себе внушила, оправдывая его насилие, принуждение и жестокость.       Тэхен утробно рычит в шею, чувствуя, как девушка сжала его и размякла, двигаться становится тяжелее, поэтому срывается и толкается глубже, быстрее, доводя себя до исступления. И после нескольких грубых и несдержанных толчков, Ким полностью падает тяжелым грузом на её тело, восстанавливая сбившиеся дыхание. Его мысли утекают сквозь пальцы. В голове пусто, но стук собственного сердца не затихает. Лучше бы остановилось.       Юна хрипит от тяжести и, чувствуя внутри разливающееся тепло вместе с наполненностью, распахивает глаза в панике, пытаясь оттолкнуть мужское тело от себя.        — …что… что ты наделал? — губы дрожат вместе с руками, что отчаянно отпихивают и бьют кулачками по плечам и спине.        Медленно приподнимается на локти, все еще заполняя собой трясущуюся как осиновый на ветру лист девушку, смотрит через дымку возбуждения на покрасневшее испуганное лицо, большие стеклянные глазки и выдыхает, убирая прилипшие к её лицу пряди волос. Видит в ней маленькую перепуганную девочку, чувствуя себя последним педофилом.       — Блять, — протяжно мычит, ударяя кулаком в подушку рядом с её головой, заставляя повернуть лицо и тихо пискнуть в ладошку от быстрой смены его эмоций. — Выпьешь таблетки, — падает лицом в разбросанные влажные волосы, утыкаясь носом в горячую шею и прикрывает глаза, медленно выходя из её ослабшего тела. Дает себе мысленный подзатыльник за неосторожность и отсутствие средств защиты. Так получилось.       Юна поворачивается к нему спиной, скручиваясь. Обхватывает свои дрожащие коленки, утыкаясь в них лицом, беззвучно плачет. Снова. Парень нехотя приоткрывает глаза, он тоже устал и безумно хочет спать, смотрит на ту, которая потревожила его чуткий сон ради своего же спасения, а сейчас подрагивает от беззвучных всхлипов, наверное жалея себя.       — Ты обещала не плакать, — хрипит, притягивает остывшее тело к своей еще горячей груди и утыкается в темную макушку. Знает, что простит. Первый раз же простила. — Скажи спасибо, за то, что осуществил твою детскую мечту. Второй раз… Не считая поцелуя.        Девушка стискивает зубы, неожиданно для обоих накидывается на Тэхена с кулаками, не обращая внимания на собственную наготу — сейчас она в полном отчаянии, понимая, что, он только рушит её детские невинные мечты своим поведением, не о таком она мечтала. Бьет наотмашь по груди и плечам и, замахиваясь ударить по лицу, оказывается опрокинутой на живот и прижатой на еще влажные простыни.       — Пусти, урод! — мычит в подушку, дергая бедрами и сжимает ткань в кулаки до белеющих костяшек, когда чувствует его возбуждение упирающееся в сжатые ягодицы и тяжелое дыхание на ухо. — Не смей!        Тэхен останавливается; и не потому что она запретила, а потому что слишком устал, не желая тратить последние силы на «второй заход», поэтому, одним движением руки, резко переворачивает её на спину, впиваясь зубами в шею, до боли и громких всхлипов. Как и в прошлый раз, в его квартире, она заглушает крик ладонью, а он напоследок шепчет: «Прощаю».        В этот раз — за «урода»        А Юна задыхается от возмущения и несправедливости, смотрит на него своими красными глазками, стараясь вложить как можно больше презрения и злости в невинный взгляд.        — Засыпай, — выдыхает, поворачивая девушку на бок, подтягивает тонкое одеяло, пряча под ним вымотавшиеся, обнаженные тела.        Ненавижу…

***

       Ким Тэхен знает, что несет лишь разрушение, но не может устранить себя из жизни людей. Без него им лучше, но ему без них никак. Его не за что любить, он не особенный, не лучший, он — монстр и чудовище. Человек без лица. Прячется за масками — для каждого своя. Показать себя настоящего — равно смерти. Знает, что не примут, не полюбят таким.       А Пак Юна любит. Отчаянно так, пытается зацепиться за него настоящего, а после вновь страдает. Знает, что хороший. Просто повернул не туда и сам страдает, заставляя страдать её вместе с собой. А она постоянно крутит в голове одни и те же слова «я со всем справлюсь! «неважно насколько больно, я справлюсь!» Глупая и наивная.

🎞️

       Летний солнечный день. Темные длинные волосы развеваются на ветру при каждом уверенном движении. На ногах ролики. Легкий белый сарафанчик так и норовит подняться вверх, заставляя девчонку краснеть и держаться за края, моментами жалея о выборе наряда. Но это подарок Чимина! И она просто не могла не надеть его и не покрасоваться перед Чонгуком.       Неуверенно отталкивается от асфальта и плывет словно ангел, ярко улыбаясь встречному, легкому ветерку.       Юне сегодня исполнилось пятнадцать. Счастливая и беззаботная, несется на встречу к Чонгуку в попытке обнять со спины и поблагодарить за приглашение покататься на роликах в парке. Сарафан слегка задирается, заставляя девчонку остановиться и смущенно оглянуться, в надежде остаться незамеченной. Мимо бегают дети, не замечая ничего вокруг, кроме мыльных пузырей, разлетающихся по площадке. Мамочки с колясками и милые парочки. Все заняты своими делами и громкими веселыми разговорами. Юна расслабленно выдыхает, успокаиваясь — её позора никто не заметил.        — Миленький бантик! — резко разворачивается на негромкий смешок и пуще прежнего заливается краской, замечая курящего Тэхена на лавочке.       Нервно теребит края сарафана, пропуская удары сердца. Он смотрит на неё с усмешкой в глазах. Как и всегда. Наклоняет голову на бок, стряхивая пепел и улыбается. Юна хочет топнуть ногой от злости и смущения, но позабыв о роликах на ногах, спотыкается и летит на горячий асфальт, стесывая ладони с коленями, шипит, с досадой оглядывая руки и поднимает взгляд на Кима, который даже ни на секунду не стер с лица эту дурацкую улыбку. Ему плевать…        — Эй, как так? Я всего на секунду отвернулся! — Чонгук оказывается рядом, помогая подняться и «дохромать» до скамейки. Обеспокоено рассматривает ссадины на маленьких ладошках и коленках, поглаживая большим пальцем не задетые участи кожи, тихо цокнув. — Сильно болит?       Юна улыбается ему и отрицательно качает головой, беззаботно болтая ногами. Не хочет показаться плаксой перед Тэхеном, ведь он не любит слезы. Как-то раз сказал, что она страшная, когда плачет, теперь, она старается не показывать ему свою слабость.       — Тэ, присмотри за ней пожалуйста, я за пластырем. Туда и обратно!        Чонгук быстро скидывает с ног ролики, заменяя их массивными кроссовками и, потрепав темную макушку Юны, убегает, пока Тэхен недовольно фыркает, закатив глаза. И все же, остается сидеть рядом, боковым зрением замечая глупую улыбку на её лице. Юна смотрит на свои ободранные коленки, иногда осторожно касаясь их пальчиками; поглядывает на молчаливого парня сбоку и смущенно отводит глаза, когда Тэхен замечая на себе внимательный взгляд, поворачивает лицо в её сторону.       Одет с иголочки: атласная, чуть свободная коричневая рубашка и черные брюки, волосы аккуратно уложены; девочка медленно осознает, что сегодня и он стал на год старше.        — С днем рождения, — заикаясь, тихо проговаривает Юна, все же, задерживая свое внимание на узких зрачках Кима. Безумно красивый, хоть и, взгляд у него совсем пустой.       Ему сегодня исполняется девятнадцать и он впервые попробует дурь. Руки уже чешутся от предвкушения и обещанных Хосоком невероятных ощущений. Сегодня Ким устраивает мини вечеринку в своей квартире и даже длинноногая красотка Мин Сора с параллельного потока обещала заглянуть с «оригинальным» подарком. Не то, чтобы Ким пускал по ней слюни, но коротенькие юбки и колготки в крупную сетку будоражили половину представителей мужского пола в их университете.       Тэхен молча смотрит в ответ, безразличным взглядом очерчивая хрупкое телосложение и то, как она всеми силами пытается привлечь его внимание и наконец-то оценить подарок Чимина: теребит кружевные края сарафана, пытливо смотрит своими большими глазками и ждёт, когда он поздравит её в ответ.        — Что? — удивленно спрашивает, выпуская серый дым и выбрасывает окурок.        — Ничего, просто… — Юна с грустью поворачивает голову, поджимая губы, разглядывает теперь уже свои разбитые коленки. Тэхен не поздравит её, никогда не поздравлял. — Ничего. Ему плевать…       — Почему ты не катаешься с нами?        — Не хочу.       Девочка продолжает активно болтать ногами, иногда смущенно поглядывая на задумчивого Кима. Последующие минуты до прихода Чонгука они решают провести в тишине: Юна наблюдает за лопающимися мыльными пузырьками. Тэхен, уткнувшись в телефон, облизывает сухие губы и хрипло смеется на приходящие сообщения.       Ему пишет Мин Сора. Отправляет откровенные фотографии, как бы уточняя, какое нижнее белье ей лучше надеть на вечеринку. Тэхен ставит сердечко на вторую фотку, делая выбор в пользу черного кружевного, что выгодно контрастирует с её молочной кожей. Толкается языком в щеку, понимая, что ему сегодня точно, что-то да перепадет и, чувствуя легкие прикосновения к плечу, поворачивает голову, удивленно рассматривая растерянный вид Юны.        — Тэхен, — девочка нервно сглатывает, щечки алеют. Она закусывает нижнюю губу и после, тихо-тихо шепчет: — Ты… мне нравишься…       Быстро прячет лицо в маленьких ладошках, густо краснея. Она впервые призналась ему в симпатии, перешагнула через себя и наконец призналась. Сердце бешено стучит и вот-вот выпрыгнет из грудной клетки прямо в его ладони. И неважно, что он на четыре года её старше; неважно, что его интересы сильно отличаются от её; неважно, что в мыслях он уже жёстко вдалбливает в кровать первокурсницу Мин Сору под диким кайфом в своей комнате.       Тэхен лениво убирает телефон в карман брюк, поднимаясь с лавочки. Присаживается напротив, обхватывая её коленки и щурит глаза, рассматривая совсем ещё юную глупышку. Девочка медленно убирает ладошки с лица, осторожно заглядывая в его хитрые глаза и издает тихий писк, когда он (как кажется нарочно) задевает ранки. Брюнет смотрит на неё снизу верх и странно улыбается. Ким уже знает, что подарит ей. Первый поцелуй. А вот она…        — Подаришь мне минет? — Ким облизывает нижнюю губу и нахально улыбается, замечая растерянность в девичьем лице. Совсем ещё ребенок.        — …что… что это? — девочка невинно хлопает длинными ресницами и смотрит вопрошающе на парня. В свои пятнадцать, уже конечно знает, как люди любят друг друга по-взрослому, но подобных слов ещё нигде не слышала, поэтому и не думала о чем-то пошлом, желая поскорее узнать значение слова, так бессовестно брошенного Тэхеном. А если бы знала, то точно заехала ногой ему между ног, не смотря на то, что пару минут назад призналась в симпатии. — Ну! Скажи пожалуйста, что это?        — Повзрослеешь узнаешь, — Ким подавляет смешок, забавляясь полной растерянностью с её стороны и щипает за малиновую щеку, улыбаясь. Поднимается с корточек и смотря теперь уже сверху вниз шепчет: — Меня не интересуют девочки, которые носят детские трусики с бантиками.       Юна округляет глаза и снова стыдливо прячет лицо в ладошках. Хочется заплакать от позорного положения, но нельзя, не перед Тэхеном; нельзя, потому что, снова скажет, что страшная…       — Не переживай мелкая, пройдёт, — без эмоционально кидает на последок, потрепав макушку, взлохмачивая её волнистые волосы. Которые с утра так старательно завивал Чимин, тихо матерясь под нос, обжигая свои пальцы, а Юна мило улыбаясь, хихикала в ладошку. Тэхен уходит, оставляя Юну в полном непонимании и разочаровании ждать Чонгука.       Ближе к вечеру, когда Чимин поцеловав свою малышку в лоб, поздравил ещё раз с торжественным днем и упросил лечь пораньше спать, слинял к Тэхену, а Юна, дождавшись ухода брата залезла в его компьютер, набирая в поисковой строке заветное слово, которое не давало покоя весь вечер. Спросить у Чонгука или Чимина, почему-то не решалась, но оно и к лучшему, потому что, увидев на экране пошлые и до тошноты мерзкие картинки, губы дрогнули. Девочка сильно зажмурила глаза, громко всхлипнув, закрывая рот ладошками. Мерзость, мерзость, Ким Тэхен — мерзкий.       Весь оставшийся вечер Юна прорыдала в подушку, спрашивая у пустоты: «за что он так с ней?». А на утро пришлось оправдываться перед братом за своё любопытство и густо краснеть за оставленную по глупости открытую вкладку.

***

      Небо с утра вязкое, дымчатое, как будто ненастоящее. Болит в груди, болит под ребрами, болит в висках, в ногах, в руках, все, что она есть — болит.       Слышит тихое сопение в шею, щекочущее кожу теплым дыханием, чувствует тяжелые руки, крепко прижимающие спину к теплой мужской груди, будто боясь отпустить, потерять. Ощущает неприятную липкость, покрывшуюся корочкой на своём внутреннем бедре и выдыхает.       Всего пару лет назад, она мечтала оказаться в одной постели с Тэхеном, но совершенно по-иному: без грязных слов и шлепков соприкосновения, без пошлых поцелуев и обнаженных тел. Хотела просто лежать рядом и смотреть в его вечно пустые, но такие завораживающие глаза. Неприлично долго. Чувствовать его присутствие рядом и тепло, пускай бы и молчаливое. Хотела, чтобы он молча гладил её щеку и нежно улыбался, пока сама болтала без умолку; о трепещущей любви к нему, о бабочках, что погибали у неё под сердцем одна за одной. Долго и болезненно.       — Бойся своих желаний, — тихо шепчет в серую стену, прикрывая тяжелые веки.

***

      Тэхен ушел молча, оставив после себя боль внизу живота, горькое послевкусие и тяжелый запах скуренной натощак сигареты, что безжалостно разъедал дыхательные пути девушки; что-то черкал на бумаге синей ручкой, попутно затягиваясь и мимолетно разглядывая темную макушку из-под мятого одела, после, тихо хлопнул дверью.       Юна куталась в одеяло, прикрыв веки. Слушала тихое, иногда тяжелое дыхание Кима, выпускающего сигаретный дым и боролась с диким желанием открыть глаза, подорваться с кровати и взглянуть на мучительную писанину, что раз за разом зачеркивала синяя паста её шариковой ручки. Не забудь поесть, и… ты милая когда спишь… Чимин тебя совсем не кормит? Простишь? Тебе идут слезы… То, что я сделал простить нельзя. Лучше забыть. Забудь. Зачем? Выпей таблетку!        От китайской грамоты Тэхена едет крыша и подкашиваются ноги, он даже не старался полностью перекрыть чернилами двусмысленные фразы, оставив Юну в полном замешательстве. Тихий крик, больше схожий на скулеж, сорвался с искусанных губ, а тело потеряло равновесие, заставив девушку присесть на деревянный стул и жадно глотать воздух.        В десятый раз пробегая замыленным взглядом по исписанному листу, брюнетка со злости разрывает на маленькие кусочки бумагу и выбрасывает куда-то под стол, прикрывая лицо руками. Перед глазами плывет и двоится, а до сих пор не выветрившийся запах едкого никотина вызывает резкое желание обнять белого друга.        Кое-как добежав до ванной, Юна склоняется перед раковиной и тяжело дышит. Вдох-выдох, кашель и так по кругу, пока все же не склоняется к унитазу, обхватив руками живот. Ей то и блевать нечем, а горло теперь жутко дерет от частых позывов. Сплевывает вязкую слюну, опустив крышку и прикладывается щекой к холодной поверхности, нажимая на слив. Голова наливается свинцом, тяжелые веки прикрываются, брюнетка часто дышит и, услышав скрип двери с оглушающим «блять», остается неподвижно сидеть на холодном кафеле, подрагивая. Ошарашенный Чимин быстро отворачивается, но не спешит уходить.       — Всё нормально? — обеспокоено спрашивает брат, а в ответ слышит лишь невнятное и сиплое мычание, топчется на месте, не решаясь выйти, потому что, все же, беспокоится за сестру. — Отравилась? — бросает первое, что приходит на ум, а выбившая из колеи нагота девушки заставляет на миг задуматься, о чем-то до боли в груди страшном, но Чимин пока не решается озвучивать свои мысли вслух, надеясь на простое пищевое отравление.       Юна с трудом разлепляет веки, понимая, что лучше соврать, поэтому выдыхает сиплое «да». Горло першит и дерет, даже глотать больно, а легкая боль внизу живота дополняет картину, заставляя тихо застонать, то ли от плохого самочувствия, то ли от того, что брат ещё не захлопнул за собой дверь, оставляя её одну.       Юне хочется побыть в одиночестве, привести свои мысли и тело в порядок, а Чимин как назло не собирается уходить и после её жалобного стона, обеспокоено оборачивается, подтверждая свои страшные догадки: высохшие кровавые разводы виднеются на бледной коже, и, если бы не отчетливые признаки удушья с синими отпечатками на бедрах, можно было бы подумать, что у девушки просто начались месячные.        — Юна…        — Чимин, выйди пожалуйста. Мне плохо… — Пак слышит, как хриплый родной голос надрывается, а сестра скручивается в попытке спрятать улики преступления. Его уголки бровей сводятся друг к другу и приподнимаются, губы приоткрываются в немом вопросе, который застревает в глотке тугим комом и не может выйти наружу.       Внутри что-то обрывается и выходит с судорожным вздохом. Её измученный вид окончательно выбивает из парня весь воздух, а кулаки сжимаются и правый летит в стену. Кафельный квадратик белой плитки трещит по швам и с громким звуком разбивается об пол, пачкаясь алым. У Чимина есть только один большой минус — неконтролируемый гнев.       Девичий всхлип добивает, заставляя отчаянно застонать от собственной никчемности и биться об стену, желая пробить бесполезный череп. В голове ярко-красным горит «Опоздал». И хочется кричать до потери голоса и сорванных связок, вырывать волосы на голове, собственными ногтями расчесать до мяса кожу, а лучше до костей.       — Оставь меня…уходи        Не смотря на боль во всем теле, пытается отвернуться от брата, не позволяя больше разглядывать обнаженные участки тела. Это слишком неправильно. Ему нельзя. И Юна начинает злиться от собственного бессилия и его долгого присутствия, а Чимин сквозь пелену печали продолжает разглядывать маленькую спину и выпирающий позвоночник, подмечая, что Юна выглядит совсем исхудавшей и оттого, становится до слез жалко девушку.       Парень медленно стягивает с себя футболку и совсем осторожно подходит к сестре со спины, просит поднять руки и, закрыв глаза, прячет её тело под черную ткань. Набирает теплую ванну, поднимая Юну на руки и опускает в воду, присаживаясь рядом на холодном полу.        — Малышка, все будет хорошо, — держит за руку и, собственные слова кажутся ложью, потому что, смотря на отрешенный взгляд сестры понимает, что все уже произошло и ничего хорошего там не было. — Я… продал машину, нашел деньги, Юна все будет хорошо… Слышишь? Мы уедем отсюда и…        — Хватит, Чимин, пожалуйста, — Юна машет больной головой, прерывая монотонный голос брата, который больше раздражает, чем успокаивает. — Меня никто не… Меня не принуждали. Я…сама этого хотела!       — Это был Юнги? — мужские брови хмурятся, а глаза наливаются чернотой.       — Нет! — бьет ладонями от злости, расплескивая воду по сторонам. — Это моё личное и ты не должен туда лезть, как ты не понимаешь?       — Почему ты его защищаешь? — Чимин искренне удивляется, вытирая с лица и шеи влагу. Более чем уверен в своих догадках, потому что Мин обещал ему подобное. И парень хочет сорваться, набить морду, переломать ему кости, раскрошить хребет в порошок и выпотрошить все внутренние органы, но сестре нужна поддержка, сейчас он нужен здесь, рядом. — Он ублюдок, Юна!        — Плевать, ты меня не слышишь… — младшая Пак опечалено выдыхает, понимая, что всю жизнь не может достучаться до брата. Его забота иногда выходит за пределы «адекватного» и переходит в режим «гиперпротекции». Душит своим вечным контролем и даже не замечает, что порой, выходит за рамки дозволенного и не видит границ, размывает их и нарушает раз за разом. — Мне уже не десять, Чимин, мне двадцать… Я не могу стоить отношения? Не могу любить кого-то кроме тебя? Спать с кем-то…        — Ты звонила мне… я подумал, что… — глаза цепляются за радужки напротив. Чимин меняется в лице, улавливая разочарование в родном голосе, не до конца осознает, что Юна — уже взрослая и самостоятельная, потому что в его глазах — она маленькая и беззащитная девочка. Его любимая малышка. — Прости, я просто очень волнуюсь за тебя, — осторожно касается щеки, замечая легкие синячки на скулах. И все же, понимает, что сестра врет или же, похититель её невинности полный мудозвон, оставивший после себя уйму отметен и ярко выраженный отпечаток зубов на шее. Чимин задумывается о том, что его малышка до одури нежная и хрупкая, а ещё очень ранимая.        Ревность. Ревновать свою сестру — неправильно, а ещё неправильно касаться её и сжимать сильнее молочную кожу на бедре, вдыхая запах нежной кожи. Чимин не может остановиться, ему хочется касаться её пышных волос, проводить по ним пальцами, наслаждаясь шелковистостью, вдохнуть родной запах, почему-то смешанным с чем-то до боли знакомым. От неё пахнет горьким цитрусом, а глаза округляются настолько, что кажется вот-вот и вылезут из орбит, пока сердце рассыпается на мелкие кусочки и растворяются в еле теплой воде — словно соль для ванной.        — Убью, — шипит, сжимая темные локоны, а пазлы в голове постепенно складываются в четкую картинку. От неё пахнет Тэхеном и Чимин проклинает этот блядский, но её любимый цитрус.

***

      Все выходные Юна провела лежа в кровати, сжимала в руках разбитый смартфон, пытаясь включить, но тщетно. Соврет, если скажет, что не ждала звонка или сообщения от Тэхена, очень ждала, хоть и понимала, что сломанный гаджет каким-то чудесным образом не загорится и не оповестит сломленную девушку о том, как Тэхен искренне раскаивается и сожалеет. Или хоть капельку волнуется за её состояние. Полный бред, но Юне хочется верить в эту сладкую ложь, ведь плеваться от горькой правды никому не нравится.       Чимин постоянно крутился рядом, умолял поесть хоть что-то, но аппетита совсем не было. Тело ломило и, кажется требовало ещё одной дозы, чтобы хоть на миг почувствовать себя лучше, счастливее. Юне страшно. Она не хочет прививать себе пагубные привычки в виде наркотиков, но почувствовав небывалую легкость и головокружительные ощущения от тэхеновых касаний, хочется ещё. Снова забыться в его руках, порхать над небом словно птица и, после, горько плакать, когда Ким уйдёт, забрав с собой легкость и оборвет маленькие перышки; когда поймет, что всё это — лишь мимолетный обман; что нежные касания вовсе не нежные, а требовательные и насильные, а брюнетка просто влюбленная дурочка — марионетка в ловких руках кукловода.       Понедельник. Понедельники всегда кажутся тяжелыми, осознание того, что нужно взять себя в руки и начать все заново, с чистого листа, с лучезарной улыбкой и распростертыми объятиями встречать новую неделю… Юне хочется закрыть глаза и пролежать весь день в теплой кровати, плюнув в лицо дурацкому понедельнику. Она не хочет начинать новую неделю — там ничего хорошего для неё нет: там нудная учеба, (на которую уже кажется и плевать), жалкие попытки растопить сердце Ким Тэхена и поучения от брата (а он, даже, еще не знает о сломанном телефоне!)        — Почему не ешь? — Чимин делает глоток крепкого чая, внимательно рассматривая ещё сонную сестру. Он встал пораньше, чтобы подбодрить её вкусным завтраком, а та в свою очередь даже не притронулась к еде, вырисовывая на скатерти незамысловатые узоры, нервно кусая изнутри щеку.        — Чимин… — отдергивает собственные пальцы от скатерти, ковыряя теперь запястье. — Я телефон разбила. Случайно, — поднимает виноватый взгляд и тяжело выдыхает, ожидая реакции.       Парень неотрывно и долго смотрит. Проглатывает очередную ложь и мягко улыбается, поднимаясь.        — Хорошо, — целует в теплый лоб, придерживая рукой девичий затылок. — Только поешь, пожалуйста. Я старался!        Юна тихо сглатывает и округляет глазки, она ждала что угодно: оглушительные крики и маты, от которых хочется закрыть бедные уши, разбитая посуда и перевернутый стол, заставляющий зажмуриться от страха, потому что брат опять психует и не может контролировать агрессию. Что угодно, но только не мягкую улыбку и утешительное «хорошо», которое растапливает сердце и заставляет улыбнуться в ответ.       Скрипучий стул отъезжает назад по старому паркету, слегла царапая, а Юна поддается вперед, крепко обнимая брата и чуть ли не плачет от счастья. Ей так не хватало этих крепких и родных объятий, когда Чимин успокаивающе гладит по голове, теряясь пальцами в темных волосах, ему хоть и, нравятся недавние изменения, но все же, очень скучает по длинным локонам сестры. Они как антидепрессант и антистресс смешанны в одной маленькой таблетке. И Чимина нехило так ломает, когда спасательной таблетки не оказывается рядом. Слишком привык.        — Я люблю тебя, — шепчет куда-то в мужскую шею, сжимая в руках мягкую футболку на спине. Чимин пахнет морем, свежим воздухом и хочется захлебнуться этим запахом на пару минут.       — Я тоже тебя люблю, малышка, — голос более серьезный и задумчивый. Чимин понимает как любит его сестра и не может сказать, что любовь их — одинаково безобидна. Но все же, старается погасить непонятные ему чувства, которые до сих пор не угасают, а только набирают обороты. Возможно, он что-то путает, не может разобраться в себе и, любовь эта — в самом то деле братская. Но до безумия сильная. А недавний инцидент в ванной с неправильными мыслями о сестре, просто длительное воздержание; ведь, когда он прижимал её лицо в подушку, когда гладил мягкую кожу в штанах далеко не было привычного чувства «тесноты» от близости. Скорее страх. Сделать больно своей малышке. — Поешь и поедем на учебу.        Запах моря вскружил голову, Юне не хочется отпускать его, хочется прижаться сильнее и рисовать картинки в голове: где они с братом сидят на горячем песке, строят огромные замки, уши их ласкают звуки плещущихся волн и крики неспокойных чаек, а глаза любуются прекрасными, розовыми и красными закатами.       — Ты уснула что ли? — Чимин пускает короткий смешок на ухо, от чего Юне приходится выбраться из пленительного воображения и отпустить футболку брата, смущено улыбаясь.        — Прости, просто… ты очень вкусно пахнешь! — потирая ещё сонные глаза, оправдывается брюнетка, заглядывая в лицо напротив. Касается подушечками пальцев его не зажившей губы, кусая собственную. Его лицо ещё помнит немногочисленные удары Юнги, от которых на переносице образовалась царапина и небольшая припухлость. Юна понимает, что он просто шел на поводу братских инстинктов и хотел уберечь её от Мина и только сейчас в полной мере осознает, что плохо знает загадочного мужчину, так внезапно появившегося на пороге их дома и, пытавшегося украсть её наивное сердечко. Брат как всегда оказался прав. Нужно быть осторожнее с ним и не вестись на красивую обложку — уже обожглась. И так глупо продолжает обжигаться тэхеновыми пальцами. — Прости.       Какой чёрт дернул её за язык, признаться Тэхену в симпатии? На весь солнечный парк прошептать такие значимые для неё три слова и обжечься первый раз от ядовитой ухмылки и мерзких слов. Если бы, не навязчивое желание быть ближе на пару сантиметров к нему, возможно, он бы и дальше игнорировал её. Юна собственными руками вырыла себе глубокий колодец, что каждый день наполнялся жгучими слезами и по итогу, сейчас пытается выкарабкаться оттуда, но ледяные руки тянут её на самое дно, как бы она не старалась; что-то страшное смотрит на неё из самой бездны и хищно улыбается, когда щиколотки оказываются в чужих руках, снова и снова. А глаза у бездны — пустые и светло карие, до боли знакомые.        — Если продолжишь так смотреть, подумаю, что влюбилась, — легкое касание плеча и насмешливый тон в голосе. Юна распахивает глаза, моментально отскакивая от брата, машет головой.        — Дурак! — обижено бросает, убегая в комнату.        — Да я же пошутил! — смеется в спину, цепляясь глазами за захлопывающуюся дверь.       Вмиг улыбка сползает с лица, стоило только вспомнить имя друга. Сегодня они должны серьезно поговорить с ним. Тэхен не отвечал на сообщения и не брал трубки, заставляя Чимина ещё больше убедиться в собственных мыслях. А ещё нужно напомнить Юне об отсутствие их личного транспорта передвижения (больше похожего на ржавое корыто, которое он на удивление хорошо продал Чонгуку). Чон сначала искренне удивился рвущемуся стремлению друга продать тачку, но позже сдался и выкупил, пообещав сделать крутую «ласточку» из старенькой машины. Чимин улыбнулся, зная, что руки у младшего — золотые, и он может не волноваться за «память» оставленную им когда-то отцом.        — Уже собралась? — заметив всё ещё надутые щечки сестры, невольно улыбнулся, осматривая её с ног до головы. — Накинь что-нибудь поверх, замерзнешь ведь.        — Хорошо, папочка! — Юна добежала до коридора и, застыв на месте, настороженно оглянулась через плечо. Её глупую привычку даже Тэхен не смог искоренить. — Прости, — шепчет, заглядывая в улыбающиеся глаза брата. Он не злится, подходит ближе и щипает за краснеющую щеку, назвав «дурехой».        Маленькие капельки касаются темных макушек и лиц, стекают по одежде, разбиваясь об асфальт под ногами. Они — словно дети, держатся за руки и бегут под дождём, широко улыбаясь и смеясь. Бегут, зная, что уже опаздывают на первые пары и зайдут в кабинеты промокшие до ниточки, ловя на себе осуждающие взгляды преподавателей, но сейчас, это кажется таким неважным. Чимин вдруг останавливается напротив университета и ловко поднимает маленькое тело на руки, кружа в воздухе смеющуюся сестру и опустив на землю, целует в мокрый лоб.        — Беги в раздевалку, я за вещами схожу, — продолжая улыбаться, бросает Пак, и, заметив легкое удивление в лице напротив, добавляет: — Не будем же мы весь день в мокром ходить, глупышка!        — Хорошо, — шепчет в удаляющуюся спину, поспешно взбираясь по ступенькам к входным стеклянным дверям пятиэтажного здания. Зубы слегка постукивают от холода, а костлявые пальчики дрожат.        Зайдя внутрь, прячет их в карманы промокшей куртки и слегка подрагивает. Все же, нужно было ехать на автобусе или такси, чтобы не промокнуть под беспощадным дождем, но тогда, они с Чимином не посмеялись бы на славу, вспоминая беззаботное детство. Сейчас, оно кажется таким далеким и нереальным. Как и чужой, изучающий взгляд в пустом коридоре. Остановившись, Юна замирает, она все выходные думала об этом человеке, представляла в голове выдуманные ею сопливые разговоры; хотела увидеть в его глазах сожаление. А сейчас не может сказать и простого «привет». Ким задумчиво бегает глазами с головы до ног, а брюнетка и забыла, что стоит перед ним полностью промокшая, из-за чего капли стекают с одежды на кафель, образовывая маленькую лужицу.        — Забавно, — хмыкает Тэхен, подходя ближе. Он по сравнению с ней в сухой одежде и совсем слегка влажными волосами, касается её мокрой щеки, выбивая воздух из легких и вопросительно шепчет на ухо: — Поговорим?        Все тот же неприятный запах в мужском туалете, заставляет морщить нос и тяжело вздыхать. Почему из всех пяти этажей с пустыми кабинетами, Тэхен выбрал именно первый? Самый загаженный и мерзкий: с облупленной штукатуркой, покрывшейся плесенью и трещинами; давно засохшие и свежие брызги крови тоже «украшают» это «логово» для пыток. Ким по привычке открывает форточку, усаживаясь на подоконнике и закуривает сигарету, рассматривая потерянный вид темноволосой. Ей некомфортно здесь находиться.        — Думала, я позову тебя в более романтичное место? — усмехается, стряхивая пепел прямо на грязный кафель, постукивает пальцами по пластику и наклоняет голову набок, замечая разочарованный взгляд девушки. — Я не в любви тебе признаваться шел, а покурить, просто ты вечно путаешься под ногами, вот и решил сразу убить двух зайцев. Чимин мне все выходные названивал. Он что-то знает? — сразу решает задать вопрос, который волнует его больше всего на данный момент.        Юна сглатывает, и, на свой страх и риск подходит ближе, отходя вбок к углу между заканчивающимися кабинками и стеной. Машет головой, упираясь телом к шершавой поверхности.       — Таблетки выпила? — задает второй волнующий его вопрос, внимательно наблюдая за тем, как девушка приросла к стене, затаив дыхание.        Юну словно парализовало, она испуганно бегает по телу Тэхена глазами, боясь встретиться с его, совершенно позабыв про «маленькую оплошность». Все выходные думала только о нём, но забыла о самом важном и сейчас с опаской приложив руку к животу, молчит.        — Язык проглотила? — рявкает спрыгивая с подоконника. Ему надоела её глупая игра в молчанку. Юна вздрагивает и поднимает растерянный взгляд на надвигающуюся бурю. — Да ну? Серьезно? — Тэхен заходится в истерическом смехе и успокоившись, шепчет в самое ухо: — Настолько любишь, что готова носить такого же ублюдка под сердцем?        Маленькие ладошки упираются в вздымающуюся мужскую грудь, а в глазах плещется море.        — Воспитывать с Чимином собираешься? — Тэхен дает понять, что в жизни ещё не родившегося ребёнка участвовать не собирается и с привычной насмешкой в глазах отходит от подрагивающей девушки на два шага, чтобы заглянуть в её лицо. — Почему ты, блять, молчишь?        — … это… твоя вина, — голос дрожит и слова даются с трудом, а странное ощущение нервозности накрывает с головой. Она не хочет, чтобы её вот так унижали. Впервые испытывает огромную неприязнь к этому человеку и по-настоящему злится. — И ты должен извиниться передо мной!       — Что? — брюнетка видит как парня передергивает и вжимается сильнее в холодную стену, не прерывая контакт глаз — её влажные, но теперь уверенные и его удивленные, но обезумевшие. Тэхен слишком резко срывается с места, хватаясь пальцами за тонкую шею и слегка потянув на себя, впечатывает в стену не жалея на вид совсем хрупкую голову, что ударяется с характерным звуком, а из губ вылетает жалобный скулеж. — За что? За то, что ты стонала подо мной как самая дешевая шлюха? Хотя знаешь, ты мне дорого обошлась, могла бы и постараться ради приличия…        Кажется, слова слишком громкие или мужская рука перегибает и сдавливает сильнее, чем нужно, но в ушах звенит, а ноги подкашиваются. Значит, я для тебя просто подстилка? Дешевая шлюха?        — Не смей больше касаться меня! Я тебя ненавижу! Ненавижу! Животное…       Резкая боль пронзила низ живота, прямо в паховой области, заставляя отдернуть руки от шеи и прижаться к ноющему участку тела. Тэхен утробно зарычал, сжимая ноги. Юна зарядила ему своей острой коленкой, а теперь бежит со всех ног к выходу — на свободу, и подальше от мерзкого языка Кима.       — Ну ты и дрянь, — хрипло кричит вслед быстро удаляющейся темной макушки. — Ты мне ответишь ещё за это!