Один день - одно событие

      Если бы Тарталью попросили перечислить странные привычки Чжун Ли, то он бы неловко отвел взгляд, смотря куда-то в сторону дивана, стола и подушки. Если Бы Чжун Ли попросили назвать их, он бы неопределенно посмотрел на человека и хмыкнул, вспоминая о чем-то своем.       Однако по утрам последствия привычек особенно ярко прослеживались, полосами выделяясь на бледном веснушчатом теле. Тарталья раскрывался ближе к пробуждению, отбрасывая одеяло подальше, сгребая его у ног или полностью перекидывая на Чжун Ли. Мужчина же мог наслаждаться оставленными метками. Царапины — вот что пряталось под слоями одежд, вот что так любили оба.       Чжун Ли сдерживал себя долгое время, впиваясь подушечками пальцев, оставляя синяки, пока однажды Тарталья не прогнулся от легкой боли: отросшие ногти принесли перчинку в привычные прикосновения.       — Еще, — раздался приглушенный сорванный голос, и Чжун Ли не выдержал, провел по разгоряченной коже без боязни навредить.       Замечал ли сам мужчина свои порывы царапания разных поверхностей, или это было настолько неосознанным действием, что в мыслях не задерживалось? Тарталья склонялся ко второму. Он с интересом наблюдал за некоторыми деталями их совместной жизни, иногда отвлекаясь на характерный звук поглаживания обивки или подушки. Это даже стало показательным знаком того, что Чжун Ли находился в максимально расслабленном состоянии.       Иногда такие скребки оборачивались возмущенным стоном и шипением: не всякий раз мужчина мог удерживать себя от сильного давления. Тарталья после лишь смеялся, болезненно хмурясь в ванной, обрабатывая особо сильные раны. И все же это приносило удовольствие: уже не синяки и ссадины, полученные в драках, а следы привязанности.       — Не больно? — Чжун Ли обрабатывал раны, внутренне дергаясь от противоречивых мыслей: все же стоило подстричь ногти.       — Нет, — и против воли напрягаются мышцы, когда ватка с перекисью касается тела, — все хорошо.       В глазах голубых заметны смешки и счастье, в янтарных — напряжение и благосклонность. Пусть так, пусть под пальцами чувствуется болезненные ощущения, пусть виднеются сжатые челюсти, Тарталья давно не ребенок, не знающий своего предела, давно не юнец, прыгающий в возможность с головой, хоть и вид создавал именно такой.       — Я поверю, — чертята засели в медовых омутах, отражая суть мужчины, что иногда наслаждался видом распластанного человека, покрытого сетью покрасневших полос и скоплениями месяцев.       — Мне нравится, правда.       Все же в его руках он такой же податливый, как и раньше, такой же пластичный и забирающий все, что Чжун Ли могу ему предложить. По телу мужчины же сияли следы укусов, наслаивающихся друг на друга, очерчивая бледными ободками загорелую кожу. У них у обоих было это пристрастие: показывать принадлежность, говорить о том, что человек уже занят.

***

      Он задыхается от ощущений, когда по бокам зажившим проходят короткие ногти, когда на шее ощущается желание укусить, подчинить себе точно так же, как делал некоторое время назад сам он. Тарталья стонет, стоит лишь почувствовать зубы на плече.       — Сильнее, не бойся, — голос вновь сорван, дыхание сбито, кожа давно горит новыми метками, а сейчас по шее проходятся поцелуи-укусы, — я не хрустальный.       — Иногда хотелось бы, — а Чжун Ли давит глубокими хриплыми нотками, до дрожи в конечностях отзывающимся в теле.       — Не дождешься.       Тарталья скалится, прикрывая слезящиеся глаза: слишком много ощущений на один участок кожи. Левая часть пылает, отзывается колкой сеткой оголенных нервов.       — Готов целовать твое тело вечно, а россыпи веснушек собирать во вселенные, — мужчина продолжает царапать пресс парня, покусывать плечо и шею, целовать затылок и ухо.       Хочется попросить остановиться, но Тарталья не в силах противиться, сильнее подставляется, поддаваясь движениям, теряясь в мире, в чувствах.       — Хочу одарить тебя всем, что ты пожелаешь, — пальцы проходятся по позвоночнику, надавливая на него, чуть оттягивают рыжие кудри, заставляя развернуться для поцелуя.       Парень в восторге от этих различий в характере мужчины. То, каким может быть Чжун Ли в постели, каким он является в повседневной жизни — две стороны его любимого человека. Это не просто: замечать изменения, чувствовать настроение, но завораживает до глубины души.       Вот и сейчас, ощущая властность Чжун Ли он просто не может не поддаваться, позволяя брать себя целиком. Затылок чуть побаливает, все тело исписано цепочками опухших царапин. И как же это восхитительно.       — Хочу тоже, — нить слюны рвется, падая на губу и подбородок, но кого это волнует, когда в потемневшем янтаре жажда и страсть, когда на шее Чжун Ли виднеются цепочки засосов и укусов. Они чертовы психи.       Мужчина понимает все, позволяет поменять положение, впивается ногтями в крепкие бедра, оставляя дуги. Слышит довольное шипение и чувствует холод простыни. Тарталья над ним возвышается естественно, сжимается от распирающих ощущений, привыкает к другой позе и опускается сам, наклоняясь. Поцелуй в грудь смазывается укусом и стоном от вжавшихся ногтей в зад.       — Ты доведешь меня, — он смеется, кусая вставшие соски, обводя контуром поцелуев ключицы.       — Я этого желаю.       Янтарь глаз темнеет сильнее, заполняясь зрачком, руки мужчины двигают бедра парня, задавая темп, пока Тарталья оставляет собственные метки. Цветками расцветают новые детали рисунка, сильнее сжимаются простыни, ярче выделяются жгуты мышц.

***

      А утром оба усмехаются со своего вида, читая в глазах друг друга желание и любовь, пряча личную жизнь за слоями рабочих одежд, открываясь лишь дома.