Один день - одно событие

      Кэйа замерзал, черствел душой, уничтожал себя и окружающих вокруг. Он ненавидел быть тем, кем являлся, но почему-то не мог поменяться, не мог оглянуться назад и выкинуть все свои действия и слова. Не мог, потому что был прав, потому что шел по этому пути с детства, лишая себя всякой возможности на нормальное существование после второго исчезновения Дилюка из его жизни. Последнего, если быть точнее, после их первой крупной ссоры.        И сейчас, думая по ночам и вечерам в одиночестве о событиях тех дней, хотелось рвать на себе волосы, однако какая-то часть сидела внутри и смеялась над его же рвениями, попытками как-то выйти из своего кокона с шипами. Кэйа угасал, оставаясь на людях черствым человеком, действующим по своей прихоти, не оглядывающимся на последствия и людей. Девушки? Выпивка? Мир? Место на работе? Он возьмет все. И не важно, чем придется пожертвовать ради этого.       Так было последние несколько лет, пока в городе вновь не появился Рагнвиндр. Нервы зашлись по новой, срыв за срывом. Ухудшение настроения и жалобы от подчиненных. Кэйа становился невыносимым.       — И что же вы тут делаете, господин Дилюк?       Кэйа дергается от вошедшего к ним в коморку мужчины, смотрит напряженно, готовый в любой момент язвительно выбросить фразу, стоящую ему еще одной ночи в баре. В его любимом баре, где сейчас обосновался Дилюк.       — Пытаюсь узнать ход дела, — Рагнвиндр не реагирует на состояние Кэйи никак, оставаясь такой же стеной, какой его видел в последний раз полицейский.       — Оно закрыто, — он даже не пытается посмотреть данные, помнит каждую деталь, но об этом Дилюку знать не обязательно. — Вы опоздали лет на пять с ним.       — Выдадите мне данные?       Кэйа хмыкает на это, откидываясь на спинку чертовски неудобного стула, зажигает сигарету и затягивается, выдыхая дым с наслаждением и насмешкой в холодном глазе. Там пусто. Почти. Есть лишь одни данные, которые закопаны так далеко, что распутать их удалось спустя тройку лет. Но смысл их говорить тому, кто просто свалил в никуда, бросив в ответственный момент?       — Они закрыты.       Дилюк хмурится, ощущая терпкий химозный дым, нервно ведет плечом и выходит из комнаты.

***

      — Я думал, ты остался прежним, — слышит Кэйа за своей спиной, пока сам напивается, вдыхая дым через поцелуи таких же поломанных людей, что пытаются через друг друга найти себя.       — Время идет, а ты не меняешься, наивный маленький Люк, — Кэйа тянет его имя с какой-то горечью, едкой патокой оседающей на языке в шуме музыки. — Я всегда был таким.       Кэйа снимает с себя знатно поплывшую даму, которую к тому же активно лапал кто-то из парней, поднимает голову наверх и хмыкает от опустившегося к нему Дилюка, что руками уперся в спинку дивана. Кэйа облизывает пересохшие враз губы, чувствуя на языке привкус помады, сигарет и коктейля.       — Я не виноват, что ты не видел меня другим, кроме как хорошим мальчишкой, что способен на дружбу.       Дилюк наклоняется, ощущая непривычный запах от старого знакомого, сейчас назвать он Кэйю иначе не мог, хмурится, но вслушивается в слова, сопоставляя новости всех этих лет с образом далекого прошлого.       — Кто-то умело пользовался мной.       За это Кэйа готов был ударить его, врезать так, чтобы эта мысль вылетела. Сердце глухо ударилось о грудную клетку, но спустя миг забилось в привычном ритме. Пускай. Их давно ничего не связывает. Ничего. Какой смысл ворошить прошлое, какой смысл убиваться по детской надежде и способу держаться на плаву, если сейчас он был одной из морских бестий, крушащих корабли.       — Кто-то не видел дальше своего носа, — пьяный мозг не успевает остановить слова, — но я был честен в отношении к тебе. Только к тебе.       В глазах ни капли паники, хотя в мыслях он отвесил себе оплеуху. Плевать. Может, они наконец разойдутся по разные стороны, сожгут мосты.       — Тогда стоило лучше беречь это отношение, — Дилюк почти шипит это в лицо Кэйи, останавливаясь в нескольких сантиметрах, — а не швырять его, как мертвого пса.       — Старые дела не стоят упоминания, — Дилюк не видел всей ситуации, не знает ничего о нем, но хочет судить. Раздражает эта правильность, этот эгоизм, проявившийся в момент жажды жалости и поддержки. — Если это все, то проваливай.       Слова не дались легко, и самому Дилюку слышать их было странно. Мужчина зло наклоняется и кусает губы, стирая самодовольную ухмылку, целует с остервенением. Он пьян — доходит до Кэйи. Он будет в ярости. Пускай. Тем интереснее. Они оба пьяны. Так имеет ли остальное смысл?       — Ненавижу, — Дилюк отрывается от Кэйи, смотрит зло.       — Я знаю, — он хмуро усмехается и встает с дивана. В конце концов ему не так долго осталось жить с таким поведением, с таким здоровьем.       Кэйа выходит из бара, чувствуя, как плетется позади его давняя поддержка, как пытается осознать происходящее. Внутри бьются остатки совести и попытки прийти к нормальному варианту жизни, где он не будет жалеть о собственном эгоизме. Но Дилюк остался, не ушел. Так было ли важно его мнение сейчас?       Кэйа хмыкает, толкая мужчину в подворотню, утыкая спиной в холодную жесткую стену здания.       — Тебе ничего не стоило исчезнуть из мой жизни, — он шипит в лицо Дилюка, — но ты вновь появился в этом архонтами забытом городишке. Вновь встал на моем пути. И с какой целью, Люк? — детское прозвище слетает так же едко, как и остальные слова, но именно оно добивает человека.       — Эгоизм, — Дилюк смотрит серьезно, касается темно-синих волос, ведет по осунувшимся щекам и вдыхает химозный запах дешевых сигарет.       — Тогда он тебя и погубит, — Кэйа не намерен продолжать этот фарс, ожидая, что все это не более шутки.       — Как и тебя.       Дилюк пьян, и он это понимает, а потому позволяет себе притянуть того, о ком мысли последние годы не проходили, о ком приходилось долго искать информацию и сопоставлять ее с прошлым. Кэйа действительно был хорошим только с ним — говорит огромная вкладка о проделках и мелких преступлениях. И как он теперь сидит на месте полицейского? Взятка? Неважно.       Дилюк пьян, а потому сжимает в руках худощавое тело, чувствует старые шрамы и болезненно выпирающие кости. Дилюк пьян, потому позволяет себе укусить этого идиота вновь, провести языком по соленой коже и оставить засос на шее, ключицах, плечах. Он пьян, поэтому ему все равно на последствия. Жажда и собственные эгоистичные желания выиграли борьбу с правильностью. К бездне.       Кэйа почти трезв, но не мешает целовать себя и помечать. Не мешает, в желании показать результат пьянства Дилюка, в желании оказать хоть какое-то сопротивление тому прошлому себе, кем он был когда-то рядом с Люком, когда еще нравился себе в те минуты, все еще нравится.       Кэйа почти трезв, когда его прижимают к кирпичной кладке, когда тело Дилюка вжимается в его болезненное, покрытое ссадинами и синяками. Он почти ощущает эту жажду обладания. Но не дается. Все же уходя в сторону, отрезвляя ударом мужчину.       — Я ведь хороший, — бьет в самое больное Кэйа, шипит это на ухо, пока Дилюк отходит от удара и произошедшего. — Я ведь добрый, — он почти смеется, истерически забрасывая голову назад, падая на землю, скатываясь по стене. — Я ведь твой друг, — Кэйа хлопает по плечу Дилюка и тихо выдыхает очевидное обоим. — Мы чертовы эгоисты, Дилюк. Эгоистичны друг с другом и со всем миром. Но только не с собой.