Прости меня, моя любовь

      Одиночество наводило панику и для Саши, совершенно непривыкшей к проявлению такого состояния, это чувство было поистине мучительным. Она всячески пыталась избегать подобного положения на протяжении всей своей сознательной жизни: было совсем неудивительно видеть Сашу, избегающую одиноких вечеров в пустой квартире под размеренное сопение собак; для нее это было тягостным мучением, особенно после долгих и особо утомляемых тренировок на льду. С раннего детства, будучи ребенком с уже осознанным восприятием мира, Саша тогда больше всего ненавидела оставаться наедине с собственными мыслями: и, если изначально такое поведение воспринималось никак иначе, как детский каприз; со временем это начало перерастать во что-то большее и определенно серьезное. Также, как и этапы взросления совсем не щадили и не обходили девушку стороной, принося с собой новые трудности, возникающие из возрастных проблем — а для необщительной Саши, которая таковой являлась едва ли не с пеленок, произошедшее становилось настоящим испытанием на прочность. Это резко и неожиданно ударяло по подростковому сознанию: невозможность (ввиду граничащего страха каких-либо изменений) поделиться собственными мыслями и эмоциями хоть с кем-то беспощадно ее добивала. Тогда близкий круг общения Трусовой можно было пересчитать на пальцах одной ладони; а приоткрыть занавесу тайны родителям, будучи на тот момент тринадцатилетней девочкой, казалось чем-то постыдным, непременно личным и вероятнее всего, даже неправильным.       В жизни достаточно страхов, и каждый имеет свою значимость, а также силу, с которой хочется непременно бороться — Саша выделяла для себя всего несколько, но даже этого количества было достаточно для изнуряемой борьбы. По ее личному мнению, особенно трудно справляться было только с двумя — высотой и одиночеством. И если в борьбе с первым возникали хоть какие-то просветы, подающие надежду на необходимую победу, то в противостоянии со вторым возникали явные трудности и преграды.       И сейчас, будучи взрослой и состоявшейся девушкой, когда понимание мира стало значительно отличаться от того, что было тогда, около десяти лет назад, главный страх продолжал преследовать Сашу, лишь его восприятие уж слишком резко изменилось. Теперь это не просто нежелание оставаться одной, а что-то большее, упорно перерастающее в ненормальную и неестественную тревогу; почему-то неподвластную контролю панику и разрастающийся ужас где-то глубоко внутри.       Саша была абсолютно честна, в первую очередь, перед собой (и сильно ценила это качество в себе), и кажется, с самого начала создала для себя одну простую истину — если что-то случится и в отношениях с Марком произойдет что-то нехорошее, совместное будущее не получится, жить как-то по-другому, без его присутствия рядом и ощутимой поддержки будет трудно. С парнем ей было комфортно, и Трусова чувствовала себя защищенной от всего плохого, что только могло ее окружать; она безоговорочно нуждалась в нем, ощущала себя любимой и нужной: потому что Кондратюк любил ее особенно, одаривал неисчислимым количеством комплиментом и точно знал, когда нужен только ей. Саша чувствовала себя окрыленной и вдохновленной, любое начинание и даже обыденное занятие в жизни приносило неописуемое удовольствие — и в конце тяжелого, перегруженного дня, Трусова могла без умолку и уже точно с нескрываемым удовольствием рассказываться обо всем, делиться эмоциями с Марком и упоминать даже о незначительных деталях. В происходящем всего один существенный минус перекрывал противоположные стороны: жить вот с такой установкой было проблематично, поскольку присутствовало полное понимание того, что в конце можно сильно разочароваться в собственно выстроенных иллюзиях прекрасного будущего.       И когда в их семье появились очередные трудности, перерастающие во что-то определенно большее, девушка с нескрываемым страхом задумалась о том, какова жизнь по ту сторону воображаемой прекрасной жизни, где рядом нет Марка — в сознании почему-то вырисовывались абсолютно не красочные сценарии. Впереди Трусова видела угнетающее одиночество, погрузившись в которое, она начнет медленно увядать и слишком уверенно отступать от цели и заветной мечты; Саша этого абсолютно не хотела. Но реальность перед ней была такова, что своего будущего в одиночестве она не видела — потому что навязчивые мысли, плотно засевшие в ее голове, не пропускали ничего, кроме главного страха и панического опасения дальнейшей жизни.

***

      Дни проходили в непривычно предсказуемом ключе, больше сумбурно — Саша не видела в этом времени особенных мгновений или хотя бы поводов для радости. В определенный момент появилось неконтролируемое ощущение того, что происходящее не более, чем временная петля, в которую девушка так резво попала, находясь под гнетом однообразия: это пугало и одновременно с этим еще настораживало, наводило панику и будто бы предостерегало от чего-то нехорошего. Даже усиленные тренировки и дополнительные часы на льду не выбивали Трусову из колеи однотипности, напротив, только придавали еще больше уверенности тому, что происходящее не выписывается за рамки чего-то «непривычного и неправильного».       Когда фигуристка только подошла ко входной двери, и поместила ключ в замочную скважину, звеня брелоком с выгравированной на нем собакой, то из-за стены послышался отчетливый лай питомцев. Девушка беззвучно этому усмехнулась (представила долгожданную встречу с каждым пушистым спустя почти целый день разлуки), но вместо радостных обниманий, уже в следующее мгновение нахмурилась и неосознанно прикусила нижнюю губу. Дверь была заперта всего на один оборот, хотя Трусова, со своими навязчивыми мыслями, никогда не изменяла собственной привычке закрывать ее (дверь) до упора.       Саша зашла в квартиру осторожно, задержав дыхание и проигнорировав радостный скулеж четвероногих: посторонние голоса расслышать не удалось, ровно также, как и заметить кого-то в стенах квартиры. И даже Марк, который мог бы сейчас присутствовать здесь, почему-то не вышел навстречу, не подал каких-либо опознавательных признаков своего нахождения здесь.       — Марк? — осторожно поинтересовалась Саша; все-таки была бóльшая уверенность того, что именно он может оказаться тем самым незваным гостем. Удерживая равновесие на одной ноге, вторую оттянув назад, Саша осторожно выглянула из-за угла, едва не столкнувшись с парнем в лоб. От неожиданности она пошатнулась, ахнула и больно оперлась правым плечом о стену.       Кондратюк выглядел прилично, слишком по-домашнему: растрепанные и заметно отросшие за несколько недель волосы, объемная толстовка и отчего-то сонный взгляд. Сердце девушки забилось в неминуемо бешеном ритме — больше всего на свете, именно сейчас, хотелось наплевать на все разногласия, недомолвки, обиды и холод, чтобы широко расправить руки и кинуться в его объятия; прижаться к его теплому телу, крепко обнять и расцеловать. Но Марк выглядел совсем не располагающе к любым взаимодействиям, взгляд его был непривычно серьезным и сосредоточенным, и складочки на лбу, а также около переносицы только подтверждали эту неготовность к тактильному контакту с Трусовой. Она одернула себя, когда поняла, как неуместны сейчас ее желания и неуверенно отступила назад, продолжая всматриваться в его глаза, чересчур родные, но неожиданно огорченные и холодные.       — Привет. — прерывая неловкую тишину, проговорил Марк, и уголки губ на лице фигуристки предательски дернулись; пришлось приложить немало усилий, чтобы притупить радость от этой (по-видимому, точно долгожданной) встречи. Кондратюк заметил неумелые попытки девушки задержать на своем лице эмоции безразличия, но вместо любых действий или слов, промолчал. — Ты сегодня поздно. Обычно, раньше возвращаешься. — терпеливо сказал тот, но Саша упрямо промолчала, боясь собственных бесконтрольных чувств. Она лишь неуверенно кивнула в ответ и шумно вздохнула, резко опираясь плечами о входную дверь, что была за спиной.       — Задержалась. — все-таки отозвалась Саша. Голос был хриплым, что подтверждало неотъемлемое волнение и нерешимость; она прочистила горло и проследила за крутящимися вокруг ног собаками.       — Ладно. — безразлично согласился фигурист. У Саши внутри от такого ответа, неестественно холодного и отстраненного, все больно сжалось. Она не верила в происходящее, и где-то в глубине души продолжала надеяться на то, что возвращение прежних взаимоотношений все еще возможно. — Я, кстати, погулял с собаками, — заметив, как Трусова смотрит на питомцев, отозвался Марк. Девушка от неожиданности оторвала взгляд и уставила в его сторону, едва заметно округлив глаза. Огонек надежды загорелся. — Я когда зашел, — начал Кондратюк, но тут же нелепо запнулся, подбирая правильную к данной ситуации формулировку, — э-э-э... когда зашел домой, они вокруг ног начали крутиться: не знаю, от радости или нет, но решил перестраховаться. — кое-как объяснил он, и кажется, в конце облегченно выдохнул. А Саша видела, как же нелегко даются ему эти слова о дома, как некомфортно он себя чувствует и как хочет поскорее с этим покончить.       — Спасибо. — глухо отозвалась Трусова, и кажется, сейчас это было тем единственным и немногим, на что она была способна прежде, чем эмоции бы взяли над ней всякий контроль. — Я рада, что ты вернулся. — слишком быстро произнесла девушка и уже в следующую секунду сильно об этом пожалела.       Фраза крутилась исключительно в мыслях, ее красочных фантазиях: она абсолютно не рассчитывала, что так глупо оступиться и покажет собственную слабость. Саша сжала губы в тонкую линию, зажмурилась и мысленно ударила себя по лбу за подобную и недопустимую оплошность; опустила голову вниз и искренне надеялась, что Марк не заметит ее слез. Неловкое и напряженное молчание прервала Селма, неуклюже перебирающая лапами, явно требующая должного внимания: Кондратюк улыбнулся, смотря на белый комок, что был под ногами, и трепетно уложив собаку в собственных ладонях, прижал к своей груди (будто бы нарочно игнорировал эмоции Трусовой). А данный поступок не остался без внимания Александры, которая ко всем животным относилась с особенной трепетностью — искренне улыбнулась его действиям. Когда-то его отношение к питомцем окончательно и бесповоротно подкупили девушку.       — Ты голодная? — оторвав внимание от животного, проигнорировав ее прежние слова, поинтересовался Марк. Слова не выглядели искренне, совсем не так, будто бы это беспокойство или желание помочь; кажется, это попытка вырвать разговор из тупика, и наконец, прийти к развязке. И Саша, абсолютно точно понимающая данное положение, почему-то продолжала отгонять все те нехорошие мысли от себя; надеялась, что во главе любых чувств стоит только усталость. По крайней мере, хотелось в это верить. Трусова отвечать не стала, оплошностей в виде охрипшего голоса и слез, подступающим к векам, а также не к месту сказанных слов, было достаточно — она лишь отрицательно махнула головой и мельком заглянула в его глаза. Марк выглядел так, будто бы и рассчитывал на подобный ответ, и Саша это с горечью чувствовала, видела нетерпеливость с его стороны.       — Тогда, может быть... поговорим? — выдерживая недолгие паузы, как-то неуверенно предложил Кондратюк. Вскинул бровь, внимательно проследил за эмоциями девушки и попытался найти на ее лице еще хоть что-то, помимо огорчения, печали и проскальзывающей надежды в глазах. Саша сдержанно кивнула, и дождавшись, когда он резво развернется на пятках в обратном от нее направлении, быстро-быстро заморгала ему вслед.       Целая буря эмоций окутала девушку, но она продолжала держать себя в руках из последних сил — только стерла подушечками пальцем слезы, нагло скопившиеся за это мгновение на ресницах. Кондратюк уже стоял в гостиной у панорамного окна и деловито держал скрещенные руки на груди.       — Говори. — вымолвила фигуристка, когда зашла в комнату и присела на край мягкого дивана. Она уложила ладони на острые колени и прерывисто вздохнула, пытаясь сосредоточиться и сбить пыл эмоций. Саша представляла, о чем может пойти дальнейший разговор и от этого становилось досадно.       — Ладно. — поддался Марк, шумно выдохнув. Развернувшись в сторону Александры, проследил за ее взглядом и переключился на что-то, что было за ее спиной; так сконцентрироваться было легче. — Я не буду ходить кругами, потому что не хочу мучать ни тебя, ни себя... в общем, не хочу и не буду этого делать. — проговорил он, и Саша невзначай посмотрела на его руки, которыми он нервно и бесконтрольно перебирал ткань своей кофты.       Фигурист нервничал не меньше, хоть и пытался это всячески скрыть — его сбившаяся речь, неконтролируемые движения конечностями и постоянные оглядывая по сторонам лишь подтверждали любые домыслы на этот счет. И у Саши, совсем непонятно почему, внутри все болезненно сжималось: тошнота подступала к горлу, и от этого приходилось чаще обычного сглатывать слюни; кончики пальцем немели и были слишком холодными; а кутикулы, как и кожа у ногтей, были содраны практически в кровь. Она знала заранее о неизбежном разговоре между ними, ровно также, как и о предполагаемом решение, но как-то подготовиться или хотя бы настроиться не предписанный исход, совсем не получалось; просто не выходило этого сделать должным образом.       — Эм, — он дергано почесал затылок, взъерошивая волосы, — я вообще-то думал об этом на протяжении всего времени, что мы жили порознь и, если уж быть совсем честным, речь тоже репетировал заранее, но... но сейчас как-то сложно сконцентрироваться и правильно сформулировать мысль. — резво, на одном дыхании проговорил Кондратюк и поднял голову, сталкиваясь с ее глазами, непонимающими ничего из происходящего и отчаявшимися.       — Скажи тогда прямо. — неестественно четко сказала Саша, искренне удивляясь такому порыву окрыленности. Марк же заметил в ее голосе нотки раздраженности, но несмотря на это, осуждать не мог. — Мы ведь оба сейчас понимаем, к чему идет этот разговор. К чему тогда формальности? — уже явно спокойнее продолжила Трусова, хотя истерический смех деловито вырывался изнутри, а желание было одно: спрятаться от этого ужаса, который укутал ее с ног до головы. Но вместо этого она позволила себе лишь сдержанно поднять взгляд и как-то разбавить монолог Марка.       — Понимаем, — на выдохе согласился он, — но обрывать все так резко, ничего не объяснив и не разъяснив, я не могу, и ты это прекрасно знаешь. — отозвался Кондратюк. А Трусова, опустив голову вниз, упрямо рассматривала паркет под ногами; хотя, по правде, больше хотелось спрятать лицо за густыми прядями волос и усмехнуться таким выводам. — Я, правда, много думал о нас и будущем: пытался найти причину постоянных конфликтов между нами. Еще думал о том, что мы можем дать друг другу, если все-таки попытаемся как-то сохранить наши отношения. В общем, искал смысл дальнейшего продолжения «нас». — несмотря на странное, вызывающее вопросы поведение, со стороны Саши, продолжил свои размышления Марк. В Трусовой, кажется, он искал тот самый, необходимый сейчас отклик, но вместо этого видел лишь пустоту.       — Нашел? — хрипло отозвалась девушка, хотя внутри она находилась на грани самой настоящей истерики.       — Что? — непонимающе переспросил он, нахмурив брови, когда нагло отвлекся на странное поведение со стороны Саши.       — Ну... смысл существования нашел? — часто заморгав, повторила она.       — Нет. — честно признался Кондратюк и отошел в сторону. И Трусова не могла возражать на такие заявления, не имела морального права (поскольку сама давно этот смысл потеряла). — Саш, я... я не вижу будущего между нами, совсем не вижу. Ну, мы классные фигуристы, и люди ничего такие, но вместе мы... блин, я даже не знаю, как правильно сказать! — вымученно протянул он и скрыл лицо с эмоциями за ладонями. — Когда мы вместе, то будто бы просто мешаем друг другу. Наверное, так. — на выдохе закончил Марк, и сжав губы вместе, оглянулся в сторону девушки. Трусова сидела неподвижно, будто бы делала это нарочно. Фигурист же, внимания особого не обратил (скорее, уже привык к такой Саше за столько лет), но вот в своих мыслях, ударил себя по лбу не один десяток раз точно; за расплывчатые формулировки и абсолютно размашистые объяснения. В любом случае, происходящее заставляло девушку удерживать смешки внутри себя из последних сил, при этом, умудряясь еще и сохранять самообладание. — Ты только, пожалуйста, не думай, что причина произошедшего кроится только в ком-то из нас, это ведь совсем не так — мы оба виноваты. Разгребать ошибки прошлого сейчас точно не стоит, не нужно тратить силы и энергию на это. — уже более отстраненно дополнил он.       — Я бы хотела сейчас обсудить многое, — сказала Саша и приподняла глаза в сторону Марка, — но я не буду этого делать: думаю, каждый сделает свои выводы на этот счет. — дополнила Трусова и опустила голову, обращая внимание на собак, которые перетягивали между собой мягкую игрушку. — Когда-то у нас все было чересчур хорошо. Слишком приторно. И, наверное, так не должно было быть. — грустно усмехнувшись, она вновь подняла голову и невзначай посмотрела в его сторону. Толкнувшись с его поникшим взглядом, даже растерянным, она поспешила увернуться, не в силах выдержать слишком сильного напряжения. Такое поведение вызывало смех, одновременно с этим еще и слезы, поэтому девушка прикрыла глаза и провела по ним рукой.       — Но ведь все было именно так, — неожиданно согласился он, заставив ошарашенно поднять ресницы, — в те первые несколько лет, когда мы только начинали отношения, у нас, правда, все было слишком хорошо — мы же тогда помогали друг другу расти и развиваться, вдохновлялись и всегда были рядом. Это уже потом что-то пошло не так, только непонятно, в какой из моментов. — сказал он, замечая, как Саша его внимательно слушает.       — Марк, именно в этом и проблема, — вздохнула Трусова. — Конфетно-букетный период затянулся, мы застряли где-то там, — девушка произвольно махнула рукой, — в свои девятнадцать. — закончила она.       — Саш, тогда давай, сейчас, как два взрослых человека, прекратим этот цирк и перестанем мучать друг друга не только воспоминаниями, но и в целом, этими отношениями. Пожалуйста. — произнес Марк и подошел к кресле, что стояла напротив. Обошел предмет мебели, останавливаясь сзади, и взявшись руками за спинку, посмотрел в окно. — Я ведь вижу, что никому из нас, вот это все, — он оглянулся, — не приносит никакого удовольствия. — закончил фигурист и посмотрел в сторону Саши, которая еще одно мгновение назад как-то неестественно стойко и твердо держалась. Сейчас настоящее нутро вылезло наружу, расталкивая любые эмоции, и на глазах появились слезы. Такой Трусова была настоящей — беззащитной, податливой и чересчур сентиментальной. И Кондратюк, зная ее такую, хотел наплевать на все те свои убеждения, которые выстроил в голове перед этой встречей, чтобы всего лишь подойти к ней, крепко обнять и поцеловать в обветрившиеся губы.       — Не думаю, что после стольких попыток наладить что-то в отношениях и обрести настоящее счастье, у нас получится что-то здоровое и искренне. — сдержавшись и притупив резкое желание обнять Трусову, все-таки проговорил фигурист. — Думаю, нам нужно остановиться именно сейчас, пока не стало слишком поздно и... больно. — на выдохе закончил он. Девушка все это время сидела напротив и практически не дышала, вслушиваясь в каждое его слово.       Марк был для Саши особенным во всех аспектах этого слова — и сейчас, когда они разрывают незримую нить между собой, он продолжал быть для нее настоящим мужчиной. Когда внутри очень больно, Кондратюк превозмогал эту боль и брал ответственность принятого решения на себя, позволяя девушке проживать этот момент по-своему: бороться с эмоциями в открытую, ничего не скрывать за маской и требовать заботы.       — Спасибо. — дрожащим голосом вымолвила Трусова, а после быстро уткнулась лицом в собственные колени.       — За что? — непонимающе утонил он, сглатывая противный ком боли.       — За... за то, что сказал об этом, потому что я бы не смогла: продолжала бы терпеть. И... за время, ну, которое мы провели вместе. Я была счастлива. — не поднимая головы, промямлила фигуристка; хоть и считала такой поступок неуважением по отношению к Марку (но видеть ее затылок сейчас было явно лучше, чем красное и опухшее лицо).       — Саш... — вздохнул он, и вновь, едва не сорвался с места, но замер. — Я понимаю, что сейчас непросто и ужасно больно. Я испытывая примерно те же чувства. — проговорил парень. — Но, Саш, ты классная! Ты невероятная девушка, и я уверен, в твоей жизни обязательно появится тот человек, который сделает из тебя по-настоящему счастливого человека. Ты этого заслуживаешь. — она вслушивалась в его слова, и в тысячный раз жалела о своем неумении притуплять, уже вырвавшиеся наружу эмоции. Ей, определенно, сейчас стоило сказать несколько слов Марку и ответить такой же поддержкой, но она знала, что вместо четких слов, он услышит икания и всхлипы, смешанные со слезами. — Я... в общем, я не буду тебя больше смущать своим присутствием. Думаю, сейчас тебе нужно побыть одной. — видя ее дрожащее тело, и испытывая ко всему увиденному жалость и сожаление, сказал тот. — Я только вещи возьму некоторые и уйду. — уверенно заявил он, и незаметно для Саши, оглянулся по сторонам. — Я зайду на днях, возможно, даже завтра, и заберу оставшиеся, эм, вещи. И тебя я предупрежу об этом, не волнуйся. Мало ли, не захочешь как-то пересекаться со мной. — неуверенно пробормотал он, замечая, как тело Саши неосознанно начинает шевелиться. — Забыл сказать: мы договор аренды этой квартиры заключили до марта, поэтому ты оставайся тут, все оплачено. — уже тише дополнил он. Делал это не из жалости или унижения, а исключительно из собственных побуждений и искреннего беспокойства за девушку.       — Нет. — хрипло отозвалась Трусова, приподнимая голову и замечая в проходе Марка. — Я съеду. Лучше мы потеряем эти деньги, потому что у меня не получится здесь жить. Я не могу здесь больше оставаться. — прикусывая трясущуюся губу, безэмоционально заявила фигуристка. Шмыгнув носом, она резво поднялась на ноги и незаметно пошатнулась. — Пожалуйста, ничего мне сейчас не говори, но... мне нужно... я уйду сейчас. Хочу побыть одна, точно не здесь. — смазано пробубнила она, и игнорируя шевеления собак под ногами и Марка, что стоял впереди, прошла в коридор и будто бы в тумане, натянула на ноги первые попавшиеся под руку кроссовки.       Холодные капли, вперемешку с порывом ветра, неприятно ударили по лицу, заставляя девушку зажмуриться и увернуться — Сашу будто бы обдало чем-то отвратительным и жгучим, возвращая к реальности. Оглянувшись, она не увидела ничего, кроме пустующих улиц, погрузившихся во мрак: кажется, разговор с Марком затянулся на более продолжительный срок, и сейчас была глубокая ночь. Трусова была в прежней одежде, и содрогалась от прохлады и эмоций, по-прежнему, бушующих вихрем глубоко внутри. Ее сейчас совсем ничего не тревожило, и даже оставшиеся дома собаки (знала, Кондратюк о них позаботится, потому что любил каждую не меньше Саши) — тревожило лишь ближайшее будущее, полное опустошение и непонимание происходящего. Девушка была в растерянности и абсолютно не понимала собственных действий: она не взяла ничего, кроме телефона, который все это время лежал около ее ног; даже ключи от квартиры остались на том же месте, куда она их кинула по возвращении домой. Саша зажмурилась, отступила назад всего на несколько шагов и прижалась спиной к бетонной стене подъезда — закрыла лицо холодными ладонями и громко заплакала, едва не срываясь на крик. Этот импульсивный поступок, который она совершила несколько минут назад лишь окончательно выбил из колеи, а собственная гордость (и упертость) совсем не позволяли вернуться назад: в квартиру, где было тепло, где были собаки и Он.       — Ками? — сдерживая порыв слез, но шмыгая носом, сказала Саша, как только гудки прекратились. Валиева, едва открыв глаза по ту сторону экрана, не сразу сообразила суть произошедшего, лишь сонно промычала в ответ. — А можно... можно я к тебе сейчас приеду? — часто моргая глазами, сбрасывая с ресниц капли слез, проскулила Трусова.       — А... да, конечно. — непонимающе согласилась девушка. — Саша, что случилось? Почему ты плачешь? Саш? — отойдя от крепкого сна, и сообразив, что все-таки происходит, обеспокоенно протараторила Камила. С рыжеволосой они были не настолько близки, чтобы первая могла себе позволить неожиданной звонок так поздно, при этом, еще требуя безмолвной поддержки и присутствия рядом.       — Ничего. — глупо оправдалась Саша и закусила губу (кажется, ранки будут заживать слишком долго). — Точнее... я... — голос непривычно дрогнул и девушка почувствовала, как холодные щеки обдает новым порывом горячих капель. — Мне страшно. Больно. Тяжело. — будто бы по слогам проговорила она, чувствуя определенную вину перед Валиевой за сорванный сон.       — Я могу приехать за тобой, Саш. — обеспокоенно предложила девушка и притупила вырвавшуюся зевоту.       — Нет! Нет-нет, не нужно приезжать. Я справлюсь сама, доеду. — Саша вздрагивала после каждого слова, а сердце Камилы, которая внимательно все это время слушала девушку, билось в ненормальном ритме от волнения.       — Я жду тебя, Саш. Пожалуйста, будь на связи, ладно? — умоляющим голосом произнесла фигуриста, слыша от Трусовой лишь мычание в ответ.       Все время, на протяжении которого Александра добиралась к нужному адресу, Камила нервно ходила по квартире, измеряя комнату шагами. Ей было ясно лишь то, что у Саши случилось что-то очень нехорошее и ей жизненно необходима любая помощь и поддержка: и несмотря на определенный уровень отношений между ними, отсутствия чего-то близкого, Валиева не могла быть в стороне и игнорировать такие порывы со стороны подруги. И когда Трусова преступила порог, едва не падая от усталости и морального истощения прямо в руки девушки, что стояла напротив, стало еще страшнее. Александра заплакала неестественно громко, будто бы не своим голосом и каждый раз прерывалась, шмыгая носом и сглатывая: Камила могла только крутиться рядом и инстинктивно оказывать нужную поддержку: подставляла плечо под голову Трусовой, гладила ее по влажным волосам, убирала пальцем с красных щеки слезы и каждые пять минут сопровождала девушку в ванную, помогая той умываться и на некоторое время возвращаться в реальность.       Животный страх одолел Валиеву тогда, когда обычно стойкая, серьезная и неподвластная Саша начала терять контроль, жадно глотая воздух.       — Саш? Саша? Саш, ты чего? — протараторила Камила, когда Трусова едва не выпала из ее рук на просторный диван в гостиной. Валиева отпрянула в сторону и подпрыгнула на месте, в растерянности оглядываясь по сторонам. К счастью, в реальность она вернулась быстро, и ухватив подругу за плечи, слишком резко и с прилагаемой силой встряхнула податливое тело. — Боже мой, Саша, пожалуйста, посмотри на меня! — серьезно сказала девушка, еще раз встряхивая тело рыжеволосой. Но взгляд последней оставался все таким же затуманенным, потерянным и отстраненным.       — Мне... как будто... как будто дышать нечем. — прерывисто отозвалась Саша, пугаясь собственного состояния. Воздух в квартире стал спертым и его стало катастрофически не хватать для того, чтобы сделать полноценный вдох.       Камила, пребывая в шоковом состоянии, отпрянула от Трусовой куда-то в сторону, и последняя в это же мгновение распласталась на диване, поджимая под грудь ноги и жадно глотая воздух ртом. Валиева в панике оглянула — но в поле зрения не попадало ничего, что могло бы помочь Саше вновь вернуться в реальность. Единственное, о чем догадалась Камила, окно: она открыла его настежь, и нервно начала размахивать руками, запуская в комнату прохладный и свежий воздух; будто такие махинации помогут и исправят ситуацию. Уже в следующую минуту, она подбежала к Трусовой, и грубо вцепившись в плечи той, приподняла и заставила принять положение сидя — ухватилась за края ее толстовки и резким движением потянула вверх (кажется, хорошо был слышен треск ниток), оставляя Сашу в одном лишь нижнем белье.       — Саш? — окликнула она девушку, но рыжеволосая промолчала, устало прикрывая глаза и продолжая часто дышать. — Саша, слышишь меня? — она наклонилась еще ближе, едва не утыкаясь свои лбом в голову Трусовой, отчего последняя зашевелилась и приподняла подбородок.       — Слышу. — прерывисто отозвалась Александра и неожиданно взяла Валиеву за тонкую кисть руки. — Не уходи только... пожалуйста. — искренне попросила она, продолжая пребывать в шоковом состоянии; паника совсем не отпускала, сердце продолжало стучать в несвойственном ритме, конечности периодически немели, а уши неприятно закладывало.       — Я рядом, тут. — промямлила младшая и села рядом, когда поняла, что Сашу трясет гораздо меньше и сейчас она, кажется, возвращается в реальность и осознает происходящее, пусть и не в полную меру.       Она осторожно коснулась плеч Трусовой, и слегка надавив, заставила ее опустить вниз, на свои колени — Саша поддалась, и уже через секунду лежала на оголённых коленях Валиевой, чувствуя трепетные прикосновения в области висков и щек. В просторной, овеянной паникой и холодом комнате, слишком остро ощущалось напряженное и нагнетающее молчание и только панические вздохи рыжеволосой периодически разбавляли тишину.       — Я совсем не знаю, что произошло, — начала Камила, нагло вырывая подругу из транса, — и не считаю правильным тебя об этом расспрашивать, но я хочу сказать, что... что ты сильная, Саш, и обязательно справишься с тем, что заставило тебя врасплох. — поджимая губы на паузе, произнесла девушка и убрала с лица Трусовой прилившие ко лбу волосы. — Саш, просто знай, что всегда можешь на меня рассчитывать — если будет нужно, я буду рядом. — на выдохе проговорила она, не переставая осторожно касаться тела подруги.       — Спасибо. — переступая через себя, вымолвила Александра, сразу же зажмуривая глаза, чтобы остановить подступающий поток слез.       Следующий день проходил с опустошением и непониманием всего того, что произошло за последние сутки — Саша чувствовала себя отвратительно и боролась с одолевающей ее усталостью; голова, будто бы раскалывалась, и ко всему в придачу, кружилась. Продолжая сидеть на диване смирно, фигуристка всячески боролась с собственными эмоциями, практически не обращая своего внимания на Камилу, которая нервно мелькала перед глазами, что-то бубнила себе под нос и копошилась. Внимание к реальности вернулась, когда на колени запрыгнул пушистый и рыжий шпиц, деловито облизывая пальцы Александры — уголки губ дернулись, когда она вспомнила о собственных четвероногих. Валиева искренне беспокоилась за Сашу, которая настояла на отказе в какой-либо помощи: несколько раз поблагодарила за помощь и клятвенно обещала отписать этим же вечером и сообщить о самочувствие. Младшая порывалась поехать следом, поддержать и, если будет необходимо, помочь, но сошлись на единственном компромиссе — Камила закажет такси и будет отслеживать всю дорогу Трусовой для полного успокоения нервов.       В квартире была угнетающая атмосфера, и даже лай, вперемешку будто бы с пищанием собак, абсолютно не разбавлял пространство. Трусова кидала вещи быстро и судорожно, будто бы она спешила, пыталась успеть запрыгнуть в последний вагон — собирала только самое необходимое и нервно обходила стороной предметы, напоминающие о совместном прошлом.       Когда остановилась у стеллажа с многочисленными медалями (который уже наполовину был опустошен; Марк забрал дорогие себе награды), то резко пришло осознание, заставляющее сердце сжиматься до боли — выбор в жизни присутствовал всегда, и как казалось Саше, она отдавала себя семье, все свои чувства и эмоции. Но, видимо, в один момент она оступилась и потеряла тогда необходимую грань, позволяющую умеренно контролировать этот момент — поддалась соблазну, и не осознавая этого в полной мере, отдала предпочтение в пользу другого аспекта.       Выбрала карьеру и спорт, упустив любую возможность хоть как-нибудь исправь ситуацию.