Зазеркалье

— Олеж, так люблю твою горбинку, — Серёжа нежно целует Волкова в нос, пока тот отводит взгляд. — Да ладно тебе, Серый. * * * — Тебе так идёт этот пиджак, — Разумовский любовно разглаживает лацканы, убирая невидимые пылинки — Да как обычно вроде сидит. * * * — Ты прекрасен, — Серёжа задыхается, размеренно двигаясь на олеговом члене, шепча комплименты на ухо. — Ну всё, прекращай, — хмурится Волков, поскорее затыкая поцелуем. И так всё время. Как только следует сказать этому упрямцу (ей-богу, упёртый баран, а не волк) хоть что-нибудь приятное и! правдивое! касательно его внешности, тот либо возвращает это в десятикратном размере обратно («ты красивее», «это ты прекрасный, Серый»), либо смущается и отрицает или вообще переводит тему. Как Разумовский пропустил этот момент? Как успело засесть в этой дурной голове (вообще-то репутация дурной головы тут у него) мысль о том, что его любимый Волч недостаточно красив? Это нужно было исправлять как можно скорее и как можно радикальнее, чтобы Волков и не думал больше о том, что получает все абсолютно заслуженные комплименты напрасно. * * * Когда Олег выходит из душа, с влажных волос скатываются мелкие капли, падая на щеки и грудь, медленно стекая по натренированным мышцам пресса, исчезая в полотенце, опоясывающем бёдра, видел бы он сейчас себя со стороны… Ну ничего, скоро увидит. Сережа облизывается, поднимаясь с кровати, поправляя шёлковый пижамный комплект. — Ты так сексуально выглядишь, — Разумовский подкрадывается к жертве, которая ещё не подозревает о своей участи, та ожидаемо дёргает плечом, отводя взгляд, а потом притягивает в поцелуй. Серёжа улыбается, тянет его на себя, но не к кровати, Волков следует, ведомый любимыми губами, и когда уже тянется к шёлковой ткани, Разумовский мягко перехватывает его запястья, отстраняется, юркает за спину и шепчет, коротко лизнув мочку. — Этот вечер будет только для тебя, милый, — только сейчас Олег понимает, что стоят они напротив зеркала в полный рост, перед ним обычно вертится Серый, сам он пользуется им довольно редко. Свет в спальне приглушён, но лишь настолько, чтобы не било по глазам, недостаточно, чтобы скрыть хоть что-нибудь в отражении. Он наблюдает за тем, как Сережины руки оглаживают его живот, а губы скользят по шее, тут Разумовский неожиданно устремляет на него взгляд через зеркало, и что-то есть в нём такое, от чего к лицу приливает жар, а внизу живота начинает тянуть. — Ты должен смотреть, д о л ж е н видеть, какой ты красивый — ласково, но твёрдо произносит Сергей, продолжая целовать, всасывать, покусывать самые чувствительные места на коже, — глаза закрывать нельзя, — добавляет, когда Олег зажмуривается, прихватывает зубами загривок, наказывая, приходится распахнуть ресницы и устремить взгляд в отражение. — Серый, это глупо, — предпринимает последнюю попытку Волков, это всё странно, смущает жутко, это Серёжу нужно ублажать, ему говорить, какой он прекрасный, красивый, невероятный и ещё тысяча и один эпитет. Но когда нежные пальцы захватывают в плен один сосок, растирая, а другая рука стаскивает полотенце, обхватывая полувставший член, он сдаётся. — Ммм, я так не думаю, — Разумовский проводит рукой от основания к головке пару раз, а потом руку убирает под разочарованный вздох, тянется за тюбиком смазки к карману штанов (Олег, конечно, стратег, но он вообще-то тоже предусмотрительный), выдавливает на пальцы, возвращая другую руку обратно на разгоряченное тело, улыбается, когда замечает, что Волков следит за ним через зеркало, целует в плечо. — Расставь ноги пошире, — Сережа своей ступней чуть двигает олеговы, — вот так, смотришь, молодец, ты такой у меня молодец, — мурлычет Серый, мягко поглаживая сжавшийся вход, попутно втягивая губами кожу на шее. Волков краснеет, но взгляд не отводит, только дышать начинает чаще, когда чувствует, как в него погружается один из пальцев, скоро к нему присоединяется второй, Разумовский их сгибает под нужным углом, касаясь простаты. В отражении Олег видит, как его собственные губы приоткрываются в стоне, а брови сходятся на переносице, когда по телу растекается тепло удовольствия, пальцы внутри расходятся ножницами, прокручиваются, ласкают так, как нужно, хочется зажмуриться, и он это делает, но в этот же момент Разумовский вынимает пальцы и отступает на пол шага назад. — Серыый, — сразу становится пусто и холодно, Олег инстинктивно подаётся назад к теплу, к пальцам и губам. — Нет, я не коснусь тебя, пока ты не смотришь, — строго безапелляционно. Приходится вернуть взгляд в зеркало, оттуда на него смотрит раскрасневшийся, с мутным взглядом и сочащимся смазкой членом мужчина, слишком развратно в его понимании, вот Серый в таком состоянии просто невероятно красив, хоть картину пиши, хотя нет, никто не будет писать картины с такого Разумовского, на него такого будет смотреть только он. Мысленные рассуждения прерываются вернувшимися пальцами, вновь погружающимися в желанное тело, к спине прижимается грудь уже без верха костюма, так приятнее, когда кожа к коже. — Ну вот, другое дело, ты знаешь вообще, какой ты красивый? Как сильно я тебя люблю, все в тебе, твоём теле. Я так люблю твои губы, только они умеют так целовать, — пальцы нежно проходятся по скуле и очерчивают нижнюю губу, надавливают, вынуждая приоткрыть рот и впустить, — и они так красиво смотрятся на моём члене, — Олег смотрит на себя, взмокшего, с пылающими щеками, насаживающегося на пальцы Серёжи, с его же пальцами во рту, и его ведёт, так сильно, что приходится упереться одной ладонью в стекло, которое сразу же под ней запотевает, а Разумовский тем временем добавляет третий палец, вновь и вновь посылая искры удовольствие по позвоночнику, скользит мокрыми от слюны пальцами по груди, обводит соски, которые тут же начинает холодить, всё тело покрывается мурашками, так хорошо, слишком… Движения пальцев в нём становятся резче, бёдра начинают предательски дрожать, но Волков не смеет оторвать взгляд, смотрит как зачарованный на себя т а к о г о. — А твои руки, я так люблю, когда они касаются меня, сжимают волосы, талию, задницу, — тут Сергей сминает свободной рукой ягодицу, слизнув пару капель пота с лопатки, — или так же двигаются внутри меня, — пальцы на мгновение дольше прижимаются к чувствительному месту, и Волков громко всхлипывает, а затем срывается на протяжный стон, он торопливо промаргивается, потому что выступившие слезы застилают отражение, он видит, как его губы что-то шепчут, но не слышит за шумом в ушах заполошное «Серёжа… Серёжа… пожалуйста… Серёжа…» — А твой член, который так хорошо заполняет меня, я так люблю, когда ты двигаешься во мне, родной, — слышно, что Разумовскому уже самому сложно говорить, Волков отчётливо чувствует его стояк через ткань домашних штанов. А потом чувствует, как его руку, отцепляют от собственного бедра и тянут к его же члену. — Ну же, мой хороший, доведи себя сам, и не забывай любоваться, — синие глаза сверкают в полумраке комнаты, Олег смотрит, то в них, но на приоткрытый в шумном дыхании рот Разумовского, то на себя самого, а потом, как подрагивающей рукой обхватывает свой член, проводит несколько раз, пальцы в нём вообще переходят на какой-то бешеный темп, Серёжа везде: прокручивает соски, жмётся грудью, прикусывает плечо, Олег всё видит в зеркале, продолжает смотреть, правда, но на пике в глазах темнеет, и, кажется, он видит звезды, сжимает в себе пальцы и кончает, запачкав стекло. Опускается вместе с Серёжей на ковёр: бёдра всё ещё дрожат после оргазма, он поднимает взгляд на зеркало и встречается с довольным Разумовским, тот начинает целовать плечи, шею, дотягивается до виска, не переставая шептать «прекрасный», «восхитительный», «любимый», «идеальный», и, кажется, Олег больше не смущается.