Три греха Сигмы

Наутро Сигма проснулся на диване, хвала небесам, у себя в кабинете. Отойдя ото сна, парень осознал, что на нём отсутствует вся одежда ниже пояса... Срамота-то какая, слава богу, что никто не увидел. — Что... — задал в пустоту вопрос управляющий. Удивлению нет предела, как и непониманию происходящего в целом. В голову закрадывались нехорошие мысли, а потом резким кадром, как вспышкой яркого света в кромешной тьме, вспомнилось... /Несколько часов назад/ Играть-то они играли, но похоже было больше на «Закидай Сигму картами», нежели на дурака; исходя из «названия» можно понять, что управляющий проиграл. Что, в принципе, ожидаемо: голова вообще не соображает от усталости, и в ушах иногда позванивает. — Ничего хорошего это не предвещает, — подумал про себя парень. На деле же поднял взгляд на мужчин, как бы спрашивая, что они там хотят от него. Яркая вспышка света, похоже, воспоминания об этом выпали из цепочки событий минувшей ночи. Управляющего вталкивают в его же кабинет; он падает на колени, и резкая боль даёт своеобразный импульс в мозг, и тот начинает соображать... «А что делать? А что с ним хотят сделать? Как это предотвратить?» — возникает в мыслях, пока за его спиной слышится хлопок двери и щелчки, означающие, что она теперь заперта. Сигма переворачивается, садясь на пятую точку. Перед ним стоит Гоголь, собственной персоной. По звуку управляющий сообразил, что гость вытащил ключик из скважины, он же блеснул у него в руке, а после отлетел в другой конец комнаты с неприятным железным стуком. Блондин стал медленно приближаться, вальяжно шагая вперёд, в то время как младший отползал назад. Спрятаться от этой незримой (хотя как посмотреть) опасности было первой необходимостью, почти что наравне с потребностью в кислороде. — Сигмочка, птенчик, куда же ты? — наигранно грустно пролепетал Николай, с таким же показушно разочарованным лицом, продолжая наступать, как дикий зверь на беззащитную жертву, которая явно не убежит и не укроется от хищника. Младший промолчал, он не хотел отвечать, да и не особо догадывался, что отвечать-то. В горле застрял ком, что мешал говорить, а в голове роилось столько мыслей, что они же и мешали думать. Он даже почти не слышал внутренний голос из-за громкого стука, как колёс поезда, сердца. В глазах стал виден испуг, когда администратор наткнулся спиной на свой стол. Обычный дубовый, можно сказать, родной стол сейчас казался совсем неуместным, глупейшей преградой на пути к безопасности. Хотя где её можно было найти? Даже не пахнет. Старший сделал ещё шаг, запугивая всем своим существом. Нагнета своим, якобы, спокойным поведением. Ещё пугала давящая тишина, лишь изредка нарушаемая стуком каблуков Яновского. Защищаясь, Сигма выставил руку, как будто преграждая путь дальше. Она дрожала, как и весь парень в общем. Страх, неопределённость, какое-то третье, непонятное ощущение таились в нём. Какой-то животный ужас или нечто подобное. Шут усмехнулся, ему нравилось видеть вечно серьёзного владельца казино напуганным. Это будоражило и даже в какой-то мере возбуждало. Эти чистые, кристально чистые и чуть ли не прозрачные от всё той же чистоты эмоции нравились беловолосому. Божественно, хочется запечатлеть это. Чуть подавшись вперёд, белобрысик прислонил свою ладонь к протянутой ладони Сигмы; чуть сдвинув руку влево, Николай соединил это всё действо в подобие замка. После этого выкрутаса Гоголь опустился на колени; одна его нога была между ляжек Сигмы, вторая — слева. (Рука Сигмы во время исполнения этого действа податливо согнулась в локте). — Птенчик, ты так напряжён. — начал старший, растягивая гласные в слове «так». — Может, помочь тебе расслабиться? — ухмыльнувшись, спросил шут. — Что… — непроизвольно вырвалось из уст администратора. Необдуманно и сдавленно вышло. Коля усмехнулся и положил свободную руку на щёку младшего, гладя большим пальцем уголок губ. — Подрочить тебе скучно, отсос тоже… Ммм, — сказал старший, не отводя взгляда от двухцветного, смотря куда-то в недра серых глаз с небольшим прищуром. Как же ему нравилось смущать такими словами людей, он получал от этого дичайшее наслаждение, предел мечтаний. От такого нижний залился краской, такие грязные словечки не нравились парню… Но при таких обстоятельствах… — О! Идея! — как будто засиял Гоголь, взгляд его метнулся на письменный стол. — Хочешь, трахну тебя подсвечником? Сигма опешил: что, мать его? Что он хочет сделать с подсвечником?! На деле же он отрицательно помотал головой: нет уж, увольте. — Мммм, мне всё равно, это был не вопрос, — как-то уже по-грубому сказал старший. Его рука соскользнула с лица нижнего и потянулась куда-то вверх, вскоре управляющий мог видеть железный подсвечник в кисти Николая. — Тебе понравится, птенчик! Обещаю! — сказал он, ставя железное изваяние на пол. Освободившейся рукой же принялся расстёгивать ремень на дорогих брюках. Они прекрасно смотрелись на слегка округлых бёдрах, но хотелось посмотреть на администратора без них. От одного только представления полуголого Сигмы у блондина прошли мурашки по всему телу. Такой чистый, невинный, словно родниковая вода. Не иначе. Владелец казино пытался сопротивляться, но все действия свелись на нет, когда Гоголь взял обе руки за запястья. — П-прекрати! — чуть сбивчиво сказал парень, когда штаны были спущены до середины бедра. Шут лишь усмехнулся, целуя младшего в висок. Вскоре первый элемент одежды был спущен до коленей, а впоследствии вообще снят и откинут куда-то за пределы видимости. Реакцией на «просьбу» прекратить был смешок: «Ничего ещё не началось, милый Сигма», — пронеслось в голове у шута и, как в единичном случае, не было произнесено вслух. Николай залюбовался на обнажённые ножки управляющего: мило, прелестно, замечательно, да слов не подобрать, как это было восхитительно. Переведя взгляд на лицо двухцветного, блондин поплыл: тот опустил голову, отвернув её в сторону, закусил губу и неровно дышал. — А без брючек ты стеснительнее, почему же, птенчик? — неуместно, вообще. Но так думает только «птенчик», шуту же казалось, что даже очень. Но не суть. Снова вспышка, фрагмент снова утерян. Что же такого произошло, что Сигма это не запомнил? Что-то нужное или наоборот? Кто ж теперь знает. (Гоголь знает, но у него мы не спросим, хи-хи.) Дальше действия происходят в другой позе: коленно-локтевой, проще говоря, раком. Сигма выгнулся как кошка, закрывая лицо руками. Стыдно, ужасно стыдно. Стыд уже казался физическим и чуть ли не по венам струился. Сзади со злосчастным подсвечником ощущается Николай, что и оказывается истиной. Дребезжащий и донёсся неприятный звук открытия баночки со смазкой, ну, по догадкам. После секундная тишина, звенящая, неприятная, которую быстро разрывает свистящий звук попадающего в бутылёк воздуха. — Птенчик, расслабься, иначе будет больно. Ты же этого не хочешь, да, мой милый? — вопрос остаётся без ответа. Конечно, блин, никто в здравом уме не хочет, чтобы было. Но расслабиться не получается, как тут, чёрт возьми, расслабиться?! Никак, вот именно! Когда со стороны не наблюдалось даже попыток «расслабиться», Яновский легонько ущипнул мальчишку за ляжку, пытаясь отвлечь его. Помогло, хоть и не особо. После мучительных секунд тисканья ноги управляющего в руках шута в Сигме красовался злосчастный подсвечник, чёртов кусок железа, который... А вообще использовался ли? Не важно. Двухцветный еле дышал, уже с лёгким присвистом вдыхая и выдыхая. Это ужасное чувство, изнутри распирает от ноющей боли. Ведь кто-то пожалел времени на растяжку! Спустя время железка под руководством проворной ручонки Николая начала двигаться, выходить на треть и резко входить обратно. Ужасно, отвратительно, мерзко и до звона в ушах больно. Спустя пару десятков подобных толчков боль уже не была острой, но и не ушла окончательно. Хотя, кажется, и не собиралась. В один момент подсвечник ударяется о «ту самую» точку: перед глазами всё плывёт, изгибается в причудливых формах, уши закладывает, давая слышать лишь громкий писк. А после — темнота, мрак, холодный и спасительный. Конец запомнившихся событий, и слава богу.