она звонит мне только тогда, когда думает, что я умираю

Кто бы мне дал по ебалу, чтобы привести в чувства Я точно знаю, что ты не скучала, и поэтому хуй с тобой Ты думаешь мне нравится вздрагивать если кто-то Вдруг поправит волосы как ты или просто в похожих шмотках Пройдёт мимо или остановится купить книгу или выпить Со мной на концерте или на чьей-то квартире * Ненавижу думать о тебе когда надо выбирать маршрут Между городами и вписками, заказывать на ужин еду Называть твоим именем другую, с которой дуешь * Мне кто-то дал по ебалу, и я ему улыбался

      ру не думает о том, что джулс заслуживает лучшего. ру не думает об этом, пока джулс не говорит. джулс — ее маленькое привидение, личный маленький каспер, иногда казалось, что ее никто не видит. (ее правда не видят. его — видят. почему?)       ру едва открывает глаза, с усилием и сухостью во рту. слизистые горят, но голова пустая до блаженства и невозможности. джулс ее трип, ее тонкие пальцы прохладные и приятно летают по лбу и ладоням. касания ангела-хранителя. хоронителя. потому что ру — мертвец. таких не охраняют и не хранят.       мертвецов хоронят — и это правильно. и это — не самое страшное. самое страшное, закрывать глаза, расцарапывать от зуда ногтями кожу над сонной, плакать от ломки и все равно везде видеть ее. закрой глаза под маркой — джулс. закрой глаза под коксом — джулс. закрой глаза под ксанаксом — джулс. закрой глаза под героином — джулс.       закрой глаза под ломкой — все равно, блять, джулс.       ее криптонит, видимо, ее зависимость, может быть. до того, как появилась джулс, она даже не знала, что такое ломка. потому что перетряхивание костей до основания и боль, боль, боль — не то же самое, что отсутствие джулс. без нее невозможно дышать. без ее конфетно-розового облака волос, без ее огромных оленьих глаз и осуждающего молчания.       их несуществующие разговоры идут в чьей-то голове. не в голове ру. ру не думает. ей хорошо. очень. ру считает пальцы джулс — их, почему-то, двадцать два. а потом двадцать девять. а потом у нее нет рук. джулс смешливо улыбается и ее улыбки множатся, она растекается и плывет по сознанию ру, как что-то родное.       когда они трахаются, ру почти стыдно, за то, что она под наркотой. за то, что все ее тело ватное и пустое, как полый сосуд. в нем эхом отзываются прикосновения джулс — она их так хотела, она запускала руку под одеяло в слезах, желая лишь джулс, ее горячее дыхание и ее раскрасневшиеся щеки, ее красивые, блять, да, красивые-красивые-красивые глаза, которые ошалело бы смотрели на нее. она хотела джулс.       но сейчас джулс под одеялом вместо ее собственной липкой от смазки руки, вместе со своим горячим дыханием, раскрасневшимися щеками и красивыми-блять-красивыми глазами. и ничего. пустота. как десятый раз с порошком, когда у тебя только гной катится по носоглотке и кровь течет в горло, когда ничего не случается, ни одного фейрверка, просто перестает зудеть.       зудеть и правда перестало, джулс полировала ей уже час, и она уже начала все понимать. по глазам видно, понимает все. и всегда.       поэтому с ней невозможно. она просто невыносима. она знает, что ру держит в себе, но никогда не говорит. она знает, что ру хочет сказать, но никогда не слушает.       джулс танцует, джулс дышит, джулс пьет — и она живет. ру делает все то же самое, но она сдохла как будто еще до рождения.       ру не чувствует в себе ничего, кроме синтетического счастья и искусственного облегчения. это как носить узкие туфли и кайфовать, когда их снимаешь.       эллиот иногда говорит ей что-то: о природе отношений между людьми (между ней и джулс, но вскользь и как будто про своих бывших друзей, чтобы с намеком, но не прямо, чтобы никто не обижался). эллиот сказал ей, что она труп. эллиот сказал, что нужно уже или сдохнуть, или ожить.       эллиот словно дал ей по лицу, а ру ему улыбалась.