Дороже золота и серебра

Быть старшим братом — значит быть защитником. Без разницы, будь то тупые одноклассники в школе или пиздюли от мамы за двойку по русскому языку. Саша давал по шапке всем косо смотрящим парням, тем самым убивая двух зайцев: маме некогда смотреть на оценки, когда один из сыновей устраивает бойцовский клуб после уроков. В этом преимущество расти без отца — мать пашет на работе, уставая так, что некогда даже приготовить ужин, и пространства для шкодничества становится больше. Быть старшим братом волнительно. Потому что с самого рождения у Вани запечатлены воспоминания о том, как они росли вместе с Сашей; всегда вместе — в садике, школе, университете. И это ощущение стабильности растёт с каждым годом, будто во всём грёбаном мире существует только один человек, способный принять без остатка. Хотя от Саши уже ничего не осталось — только равнодушие ко всему миру и любовь к брату, как самое неправильное чувство на свете. Саша помнит, как Ваня плакал из-за кузнечика, раздавленного бойкой девочкой во дворе, и как потом его успокаивал, оттирая сопли собственной футболкой. Мама тогда надавала пиздюлей за такое скотское отношение к одежде, а Ваня, дурак такой, прижимался ночью ближе к боку и сопел в шею, шепча «простипростипрости». И Саша всегда прощал. Любую глупость, недосказанность, злую шутку. Саша знает, что брат всегда поддержит, и поддерживает сам. Это константа его существования, и Саше, если честно, порой становится тревожно вплоть до панических атак, когда он задумывается о перестройке своего мира. Попросту говоря — когда Ване надоест быть рядом целые сутки. Ведь они всегда вместе, сколько он себя помнит. Им дарят одинаковые игрушки с самого рождения. Одинаковые энциклопедии про динозавров и до скрипа в зубах идентичные рубашки. Но иногда дальняя родственница из Сибири привозила машинки разных моделей и заканчивалось это Ваниной истерикой. Ведь выбирать, оказывается, так сложно. И Саша, на правах старшего, отдавал обе, а взамен получал самое дорогое — благодарный взгляд красных от слёз глаз и поцелуй в щёку. По-детскому нелепый, мокрый, практически у самых губ, но почему-то именно он запоминается ярким пятном, словно крылья бабочки, только-только вылупившейся из куколки. Саша на подсознательном уровне понимает, что это не правильно — так сильно от кого-то зависеть, но объяснить, почему, не может. Они даже болеют практически одновременно. Первым всегда заболевает Ваня. То ли тот в действительности такой слабый, то ли баскетбол так благоприятно влияет на Сашу. И он старается, действительно старается выздороветь быстрее, потому что лечит ещё и Ваню. Ведь мама занята — он уверен, что работа однажды загонит её в гроб, — и ему остаётся варить куриный суп, да заваривать шалфей с мятой. В такие моменты Саше в голову лезет мысль, что если с мамой что-то случится, Ване не нужно будет беспокоиться — вся ответственность ляжет на Сашины плечи. Иногда он в ужасе, что такие мысли приходят ему в голову, но он так отчаянно любит своего близнеца, что сделает для него всё на свете. По детской глупости он так часто признаётся брату в любви, что на каком-то празднике дядя Коля шутит, что под венец они пойдут вместе — настолько спелись. Тётя Вера шутит, что они похожи на переваренные слипшиеся макаронины, и все за столом смеются. Саше не до смеха — он представляет, как надевает кольцо на безымянный палец брата и целует того в высокий лоб. В губы поцеловать при всех постеснялся бы. Тогда Саше было девять, или десять, он не помнит, но мысли о свадьбе с братом не приводили его в шок; маленький, не окрепший ум понятия не имел, что инцест разрешён только Таргариенам. А они с Ваней, увы, не потомки драконов. Хотя Саша ради брата готов отправиться в кругосветное путешествие по всем пустыням мира — лишь бы найти драконье яйцо. Он готов стать бурерождённым, неопалимым, да хоть матерью драконов, лишь бы Ванечка остался с ним навсегда. Но на деле всё оказывается сложнее. Как там говорится: «тяжело смотреть на губы, которые не можешь поцеловать»? И Саша не смотрит. Саша отдаляется от брата в подростковом возрасте ровно тогда, когда член встаёт просто от осознания того, что они находятся в одной комнате. Кровать у них двухэтажная, как в американских фильмах. Мама копила на неё очень долго, потому что Ваня выпрашивал её целый год, а Саше было всё равно, он просто поддакивал брату — ему не сложно. И дело было не в том, что Ваня позже крепко обнимает и говорит «спасибо» таким благодарным и любящим голосом, что приходится дрочить. Саша понимает всю прелесть кровати позже — теперь у него нет возможности смотреть на спящего брата и пускать слюни от желания оставить поцелуи на бледной шее. В какой-то момент он чувствует себя таким грязным, что моется дважды в день, за что получает нагоняй от мамы за бесполезную трату воды. Конечно, это не правильно. Его чувства безобразны, и он знает это. Но разве любовь может быть неправильной? Она либо есть, либо нет. И Саша знает, что его любовь никогда не будет принята в обществе. Про его любовь не скажут «светлая и благородная», не напишут в газетной статье под заголовком «счастливые молодожёны». Его историю любви не будут пересказывать школьникам как пример искренности и чистоты. Его любовь из разряда тех, что нельзя произносить вслух. Про такую пишут Достоевский, Набоков, Маркиз Де Сад — грязную и порочную. Без намёка на счастливый конец. И пока Ваня учился в школе и шёл на золотую медаль, Саша варился в своих мыслях и трахался с парнями из других школ, сбегая с последних уроков. Был ли у него типаж? Абсолютно да, но выбирал он исключительно дерзких разговорчивых брюнетов без царя в голове. Он не был тем сумасшедшим маньяком, который таким образом вымещал злость на других людях, нет. Саша пытался занять своё сердце кем-то другим. Разбить его на множество маленьких осколков и подарить каждому встречному, пустить по ветру, оставить там, где даже он сам не найдёт. Саша надеялся, что он себя раздарит и Ване просто не достанется ни кусочка его порочного сердца. Но он не отличался осторожностью и однажды Ваня его застукал. Конечно, он пытается отшутиться. Клоуничает, старается показаться развязным и свободным — что угодно, лишь бы не увидеть отвращение в глазах брата. Лишь бы не остаться навсегда в этом вязком чувстве собственного грехопадения. И когда он не видит осуждения в зелёных глазах, то облегчённо выдыхает, словно держал на своих плечах всю тяжесть мира. Ваня — любопытный говнюк. Он спрашивает, когда Саша понял, что ему нравятся парни, и тот горько смеётся, отвечая, что с самого рождения. Саша не говорит, что чувствует себя неполноценным без него. Что волнуется, когда тот простывает, что специально совершает ошибки, чтобы Ваня на них учился. Он не признаётся, что запечатлён с ним, как тот жалкий оборотень из Сумерек. И он молчит. Он молчит долгие годы, потому что не хочет испортить их связь, разрушить те воспоминания, что они прожили, очернить кожу брата. А потом появляется Серёжа и, вроде бы, это кудрявое чучело безобидно на вид, но Ванины голодные взгляды совсем не нравятся Саше. Он узнаёт в них себя и становится страшно. Саша не из тех, кто удерживает людей рядом с собой силой, приворотами и манипуляцией. Саша просто ждёт, когда ситуация обострится и придётся импровизировать. Он не даёт советов, не подбадривает брата на первый шаг, он наблюдает за его мучениями и чувствует себя полным мудаком, потому что… Потому что кто такой этот Серёжа? Он не радовался Ваниным успехам в школе, не ходил за ним по пятам, не пиздил школьных хулиганов, которые его доставали. Серёжа не знает того множества спектров Ваниной улыбки, что заставляет сердце трепетать, не видел его сонным, не причёсанным, уставшим до такой степени, что Саша умиляется слипающимся глазам и красному следу от подушки на гладкой щеке. И от этого он бесится больше всего. Потому что только Саша знает Ваню как облупленного — он, чёрт возьми, его близнец, и любит его больше всего на свете. И это самое страшное, что может случиться в жизни. Ваня как самая дорогая игра в мире, а Саша единственный, у кого есть читы. Серёже предстоит проходить всё сначала. И Саша ему завидует, потому что он готов смотреть на Ваню двадцать четыре на семь, не отрываясь, как на огонь, воду и сварку. Также залипательно, волнительно и больно. Тогда он решает сообразить на троих, потому что ревность — страшная штука. И за своё терпение он вознаграждается. Сначала поцелуем, после которого думает, что земля под ним разверзнется, засасывая прямиком в клетку к Церберу, а Ваня скажет, что Саша отвратительный и никогда больше не будет с ним разговаривать. Но всё проходит более, чем гладко. Серёжа надоедливый, но благодаря ему Ваня не впадает в истерику. Саша, конечно же, совсем не ревнует. А потом он трогает, гладит, целует Ваню под грохот взрывов у себя в голове — это горят и полыхают остатки морали. Если бы кто-нибудь из святых узнал, как ему похуй, не стал бы даже за него молиться. Он касается ваниных волос так, как никогда никого не касался, нажимает на кожу так, словно пытается оставить на ней след. И нет в жизни ничего тяжелее, чем оторваться от кожи брата. Саша нежно растягивает его, зовёт ласковыми словами и успокаивает, когда тому становится больно дышать. Порыв въебать Серёже он чудом сдерживает, хоть кулаки так и чешутся приложить кудрявую голову о край стола. Но Серёжа нравится Ване, а Саша никогда не сделает брату больно — даже морально. Поэтому с благоговением и трепетом показывает Ване, как надо сосать, расслабляет его и чувствует себя одновременно таким грязным и счастливым, что впору повышать ставку на свою душёнку в аду. Но Ваня не глупый, поэтому однажды перед сном спрашивает Сашу, когда тот осознал свои чувства. И Саша со всей искренностью, что в нём осталась, уверяет, что это не чувства — просто он содомит. Саша врёт, говоря, что никогда не думал об этом и что тело для него лишь способ получить удовольствие. Он не говорит, что мысленно всегда будет рядом с Ваней, пока тот не почувствует себя лучше. Что всегда будет открывать закупоренные банки, потому что Ваня всё ещё не в силах их откручивать. Что он в ужасе, когда Ваня сравнивает себя с ним, ведь он ужасный, мерзкий, неправильный — словно яблоко с гнилой сердцевиной. Он не говорит «я люблю тебя, не как брата». Он даже не знает, нравится ли Ване как парень, но очень хотел бы нравиться. Саша молча целует его в уголок губ, совсем невинно, как в детстве, и наблюдает за его сном поверх беспокойной кудрявой головы. Он убеждает себя, что этого ему достаточно. Пока достаточно.