Лето перед концом света

      До звонка с урока оставалось около пятнадцати минут, но стрелка на часах, что оглушительно тикали над классной доской, словно бы не двигалась. Майк не любил четверг — у них с Уиллом не совпадал ни один урок, так еще и заканчивали они в разное время.       Было так странно снова ходить в школу без оглядки на возможный конец света. Раны земли затянулись за два дня. Новый асфальт положили буквально сразу же — не успели уехать прочь военные и очередная группа ученых, так удобно появившаяся, когда все закончилось. Если шрамы асфальта и блеклой, больной травы можно было легко скрыть и залатать — то пострадавшие от землетрясений дома нуждались в более основательном подходе. Школа осталась целой, только штукатурка кое-где осыпалась, но уроки все равно начались на неделю позже, чем должны были — только седьмого числа.       Сентябрь пролетел на немыслимых, почти космических скоростях. Майк чувствовал, что не поспевал: ни за круговертью восстановительных работ, ни за школьной программой выпускного класса, ни за собственными отношениями.       Проклятые часы отказывались показывать на нужные ему цифры. Лист с тестом по испанскому лежал перед ним лишь наполовину заполненный осознанно — никакой концентрации, никакого желания. Майк пообещал себе нагнать позже, но с этим предметом у него всегда не складывалось: остальными он мог позаниматься с кем-то из друзей, но на испанский он ходил один. Раньше с Макс, но это было так давно. Ей-то школа теперь точно не грозила еще очень долго.       Сразу же по окончании урока они вместе с Эл поедут в больницу, как и всегда по четвергам: он — к Нэнси, она — к Макс. Прошло больше месяца, и Майк теперь не ездил в клинику каждый день, сократив посещения до четырех раз в неделю. Иногда один, иногда с родителями, по четвергам — с Эл, реже всего с Уиллом. Их отношения тоже казались Майку строкой в длинном списке того, за чем он не поспевал.       Хотелось, конечно, обмануться, что как только зло будет повержено, сразу, по щелчку пальцев все наладится и придет в норму, но это — для фильмов и комиксов. Им всем предстоял долгий путь.       Наконец-то спасительный звонок разорвал тишину, и Майк стремглав бросился в сторону класса социальных наук. Сегодняшний день был особенно важным — Нэнси, наконец-то, выписывали. Джонатан вернулся сразу же, как с ним удалось связаться — приехал из Оклахомы, а через неделю отлучился обратно в кампус оформить академический отпуск. Майк чувствовал, как тот винит себя — он теперь легче разбирался с чувствами других, потому что изучил свои. Себя он винил тоже: за то, что вовремя не заподозрил неладное, что не нашел времени поговорить о тех же кошмарах, занятый своими проблемами. Все могло бы завершиться иначе, если бы он из уст сестры услышал описание хоть одного такого сна после того, как слышал про такие же от Уилла.       Впрочем, не до сожалений было.       Все же они спохватились вовремя. Тот новый монстр — ваат — был совместным изобретением Нэнси и Векны: так он пытался показать ей все прелести его могущества, если бы она согласилась примкнуть к нему. Конечно, сначала она пыталась хитрить, сойти за тайного агента, но Генри Крила не так просто оказалось провести. И поездка в лес за мольбертом, и предложение спуститься в Изнанку на общем собрании после нападения ваата, являлись ничем иным, как попытками заманить их в ловушку.       — Заедем в супермаркет? — спросила Эл, когда они усаживались в машину.       Его фордик подлатали, даже краску обновили, и Майк был рад вернуться за руль, он давно воспринимал машину, как верного друга.       — Да, конечно, — согласился он легко. — Мне тоже есть что купить.       Они с Эл только-только пришли в норму. То, как Майк поступил с ней перед финальной битвой, всерьез пошатнуло их едва заново выстроенный мир. Ну не мог он не накосячить хоть в чем-то! Это, видимо, его персональное проклятье на всю жизнь. Конечно, он извинился перед ней при первой же возможности, и она даже его поняла — головой. Обида сквозила в каждом ее жесте и взгляде, как бы она ни старалась держать ее под контролем. Майк предъявил ей, что незачем было говорить, что все в порядке, если на самом деле она не чувствовала себя так, и они поругались прямо на школьном дворе. Конечно же, в пылу ссоры он не смог промолчать и припомнил свой полет спиной в диван, что окончательно вывело Эл из себя.       Спасло то, что Уилл его не осуждал — хотя бы вслух — выслушал, но наотрез отказался в это лезть. Майку хотелось разозлиться и на него, но он понимал, что Уилл прав, оставив их с Эл самим разбираться со своими ссорами. В конце концов, верх нечестности и несправедливости — заставлять Уилла становиться на сторону либо своего парня, либо сестры.       Майку всегда требовалось время, чтобы остыть и взглянуть на ситуацию менее эмоционально. Конечно, они разобрались — он сам пришел извиняться, когда нащупал вывод, что после пережитого такие едва ли не детские ссоры — чушь. Нужно было начинать жить нормальной жизнью. Учиться это делать.       После событий того рокового дня он проспал почти сутки, а проснулся с неприятными ощущениями — от беготни по больнице швы на ноге разошлись, но организм, видимо, переутомился настолько, что не посылал сигналы о боли, пока более-менее не восстановился. Уилл же заболел — слег с банальной простудой после целого дня на продуваемой всеми ветрами площадке водонапорной башни. Не позволил своему организму перезагрузиться только Лукас: с невиданным упрямством боролся за Макс уже с самой Макс.       Она действительно очнулась сразу же, как только Векны не стало, как они все и предсказывали. Все физические повреждения, нанесенные им, словно бы обратились вспять, но последствия длительной комы не позволяли вернуться к нормальной жизни. Теперь Макс предстоял длительный путь восстановления: заново учиться ходить, говорить, соображать. С последним дела обстояли неплохо — она узнавала их всех, улыбалась, закатывала глаза и кивала в нужных местах, но не могла ни читать, ни писать. У врачей по голосовым связкам прогнозы были куда лучше, чем по мелкой моторике и ходьбе.       Доктор Оуэнс остался в Хоукинсе при больнице, чтобы наблюдать за ее восстановлением и лечением Нэнси.       Все считали, что его сестре повезло куда больше, чем Макс, но Майк, от и до наблюдавший все ее мучения, не мог согласиться с таким вердиктом. Эрика верно сказала — физически она не пострадала, но, как и Уилл много лет назад, подвергалась так называемым эпизодам: мысленно проваливалась в Изнанку, иногда прямо посреди разговора.       Не помогло и то, как она винила себя в том, что оказалась легкой мишенью.       Из супермаркета Майк вышел раньше — он точно знал, что ему нужно. Все его покупки прятались в простом бумажном пакете: ванильный пудинг, киткат и пачка Джелли Белли.       — Передашь это Уиллу дома? — как можно небрежнее спросил он у Эл уже в машине, чувствуя себя глупым влюбленным идиотом, который передавал вкусняшки для своего парня, с которым толком не виделся меньше суток, через свою бывшую девушку. Что ни на йоту не отличалась от настоящего положения вещей, на самом деле.       Нэнси выглядела совсем хорошо: собранная, причесанная и накрашенная, не скажешь, что каких-то три недели назад ее хотели отправить в Пеннхерст. Майк пришел первым — даже раньше Джонатана — и мялся теперь у окна палаты. Они виделись регулярно, но сегодняшний повод для визита — долгожданная победа. В их семье не принято было обниматься ни с того, ни с сего, а уж тем более им двоим, но Майк хотел, оттого и мялся.       — Мы с Холли прибрались в твоей комнате, — начал он неловко. — Я там такой кавардак устроил, когда пытался выяснить, куда ты пропала.       Конечно, Нэнси знала, что он залезал в ее личный дневник — он извинился за это сразу же, пусть и не чувствовал себя очень уж виноватым по этому поводу — без этого они бы так и продолжали колесить по городу в ее поисках. Она, в свою очередь, извинилась тоже: когда на него напали демобеты, Нэнси уже находилась в Изнанке и самоуверенно пыталась контролировать монстров, словно бы Векна не читал все ее мысли со смехотворной легкостью. То нападение не было случайным — монстров натравили на него в наказание для сестры. Один словно бы питал перед Нэнси какую-то странную слабость: и несколько лет назад рассказал свою историю, и теперь поведал, что хотел завладеть ее телом, не так, как Истязатель разума вселился в Уилла, а влиться в нее самому, оставляя чувствовать абсолютно все действия без возможности что-либо контролировать.       — Я надолго не задержусь, — ответила она, нервно поведя плечом. — Хочу быстрее вернуться на учебу.       — И просто оказаться подальше от Хоукинса, понимаю.       — Это не из-за вас, — начала было Нэнси, но Майк почти сразу прервал ее.       — Я же сказал, что понимаю, — проворчал он. — Ты можешь мне не объяснять. Тебе и правда лучше будет подальше, там ты сможешь забыть весь этот кошмар и наслаждаться жизнью, одна или с Джонатаном. Как тебе захочется.       Нэнси таки потянулась его обнять. Совсем миниатюрная и такая хрупкая в его руках — со стороны и не скажешь, что старшая сестра, но для Майка все равно самая сильная из всех, кого он когда-либо знал, и кто не обладал бы суперсилами, конечно.       Ему страшно было даже думать, что именно пережила Нэнси. Его мучили кошмары — об их наличии он поделился только с Уиллом — которые он предпочитал не вспоминать, чтобы леденящий ужас не растекался больше по поверхности его кожи.       Все приходило в норму, но слишком постепенно.       Никто так и не мог понять, расстались Джонатан и Нэнси или нет, но с расспросами они не лезли, даже Уилл, всегда отличавшийся близостью со старшим братом, не стал пытаться что-то вызнать. Уехали в колледж они вместе, но словно бы в статусе друзей, а не пары. А может, им обоим просто требовалось время и было просто не до романтики?       Майк сам какое-то время чувствовал нечто подобное, и ему на руку сыграло то, что Уилл в первую очередь был его лучшим другом. От мысли, что ему вдруг перестало хотеться физического контакта, он практически бежал, а поцелуи — легкие и целомудренные — переносил хорошо, но стоило Уиллу стать чуть напористым — как отрезало. Сначала он запаниковал — слишком это напоминало то, что он чувствовал с Эл не так давно, но один откровенный разговор, тихий, без истерики и надлома, вернул ему покой. Майк так боялся, что Уилл обидится, не поймет, замкнется после этого, что иногда собирался просто сжать зубы и перетерпеть объятия, которые должны ощущаться жаркими, но на деле казались лишь неудобными.       На счастье, да, Уилл был его лучшим другом. Уилл понял его, не замкнулся и не отстранился. Прежде чем сделать что-то — даже взять за руку — он спрашивал, и это позволяло чувствовать безопасность и не переживать слишком сильно.       Как только Нэнси стало лучше, как только к Макс стала возвращаться память, как только мир вокруг перестал напоминать случайный постапокалипсис, все пришло в норму и тут, а Майк от благодарности сглатывал ком в горле — его любовь множилась на глазах.       Все налаживалось. Медленно, шаг за шагом.       Поэтому, когда Уилл предложил съездить к Крис на выходные, Майк воспринял это с большим энтузиазмом. Звали всех, но поехали только вдвоем: Лукас отказался оставлять Макс даже на пару дней, а Дастин уехал с мамой в Массачусетс, на собеседование в МТИ — он единственный из партии планировал пойти в колледж уже следующей осенью. Что там у них с Эрикой, Майк толком не понимал — Дастин не хотел втягивать ее в отношения столь неравные, но, кажется, чувствам они оба слабо могли противостоять.       Эл собиралась поехать к Крис с ними, но у нее внезапно наклюнулось свидание, что очень взволновало Уилла.       Они ехали в сторону Чикаго в пятницу после школы под звучное пение по радио: «Крутой бар заполнен лицами, приятными лицами, красивыми лицами. Душа и тело, душа и тело — я отдаю их тебе…», но взволнованный голос Уилла не позволял как следует вслушаться в текст.       — Нам не стоило уезжать, когда у нее свидание, — продолжал он накручивать себя. — Вдруг кто-то решил высмеять ее? Вдруг ее обидят?       — Эл умеет за себя постоять.       — Ты просто не учился с нами в Леноре!       — Сейчас она куда более социальная, у нее есть друзья помимо нас, — старался успокоить Майк. — И, видимо, этот парень ей правда интересен, раз уж она предпочла пойти с ним, а не поехать с нами к вашей обожаемой Крис.       Против Крис Майк не имел ничего уже очень давно, — как минимум с той вечеринки, где расплакался у нее на руках, — но пренебрежительный тон остался чем-то вроде его персональной фишки. К тому же, он немного ревновал к их близости, но в этом бы не признался и под дулом пистолета.       — Тебя это никак не трогает? — сменил тон Уилл вдруг. — Ну, то, что у нее свидание с другим парнем.       — Уилл! — укоризненно протянул Майк, даже отводя взгляд от дороги. — Мы с тобой встречаемся больше двух месяцев, а тут я ни с того ни с сего начал бы ревновать свою бывшую.       — То есть, и мне не стоит так переживать по поводу ее свидания?       — Ты ее старший брат — ты можешь переживать, — хмыкнул Майк.       Эти выходные вдали от Хоукинса были очень им нужны. Майк вез с собой гитару — чтобы унять нервы он много практиковался последние недели, что приводило Холли в бешеный восторг. Он уже обещал научить ее, как только его собственные навыки станут для такого достаточно приемлемыми. Теперь Майк мог играть не только детские песенки, и ему не терпелось показать свой прогресс Уиллу, пусть он немного волновался — ему предстояло знакомство еще и с Коутами.       Он переживал и за то, что в этой компании явно было принято курить травку, что он сам делать не собирался, а вот запрещать Уиллу не имел права, пусть и очень хотел.       Вечеринка уже началась, когда они доехали до дома Крис. Народу было немного, особенно по сравнению с большой вечеринкой у Стива, но Майк чувствовал себя некомфортно от того, что никого не знал. У Уилла же здесь было много знакомых, он, как знаменитый гастролер, переходил от человека к человеку, с кем-то обнимаясь, с кем-то обходясь рукопожатиями. Майк наблюдал за этим, вертя в руках банку пива и не снимая гитару со спины — он внезапно понял, как соскучился за время своей отчужденности по тому, как жарко кровь превращалась в лаву под едва ли не невинными касаниями и стремительными поцелуями.       Они снова целовались, да, снова касались, но никогда не доходили даже до того малого, что было у них перед победой над Векной.       На Уилла Майк мог смотреть вечность. Внутри теплело от его улыбок, даже если они были обращены на других людей, а то, как он периодически оглядывался и посылал одну — совершенно особенную и яркую — персонально ему, пьянило и будоражило. Кажется, все и правда возвращалось на круги своя. Майк уж точно вернулся на свою орбиту.       — Наконец-то ты заберешь это! — ставя что-то тяжелое на стойку перед Майком, выдохнула Крис. — Она твоя!       И действительно, на него пустыми глиняными глазницами смотрело его собственное лицо — та самая работа по лепке, о которой он слышал множество раз.       — И куда она мне? — ошалело спросил он, растерявшись.       — Забирай! Мне-то она точно не нужна, — засмеялась Крис. Она уже была хорошенько навеселе, сверкая алкогольным румянцем. — И что ты таскаешься с этой гитарой? И стоишь в углу, как неродной! Пойдем, сыграешь нам.       В планы Майка входило совсем не это, но сопротивляться этой противной девчонке он не мог — не успел возмутиться, как уже обнаружил себя на диване в окружении незнакомцев, среди которых мог идентифицировать только Луизу, которую видел на фото, да саму Крис. Кое-как перебарывая смущение, он начал играть — сначала просто настраиваясь, бренча по струнам что-то мелодичное, но ни к чему не относящееся, просто аккорд за аккордом.       Майк был готов уже начать, поднял голову и увидел Уилла с подбадривающей улыбкой прямо перед собой за спинкой одного из диванов. Одну из песен он разучил очень хорошо, правда, уверенность в руках превосходила уверенность в голосе. Майк просто надеялся, что остальные знали эту песню достаточно хорошо, чтобы подпевать.       Он был прав, все втянулись. Кто-то даже сделал музыку потише, чтобы комнату наполняли только переливы гитарных струн и нестройный хор голосов. Майку нравилась эта песня — он подчерпнул ее все из того же самоучителя с аккордами песен Битлз, но петь ее вот так, иногда отрывая взгляд от собственных рук, чтобы ненадолго взглянуть на Уилла, было волнительно, но не настолько, чтобы его голос дрожал.       Но из всех этих друзей и возлюбленных       Никто не сравнится с тобой,       И все воспоминания теряют смысл,       Когда я думаю о любви как о чем-то новом.       Хотя я знаю, что всегда буду привязан       К людям и вещам из прошлого.       Я знаю, что часто буду задумываться о них       В моей жизни я люблю тебя сильнее всего.       И Майк бы смутился, потому что знал, что Уилл понимал, какие именно смыслы он вкладывал в это, и почему выбрал именно эту песню, но эйфория от того, что мелодия вышла без единой ошибки, и что остальным понравилось даже его пение, затмила все иные чувства. Он сыграл еще две песни — куда менее личные, а затем передал гитару одной из девчонок, которая тоже умела играть, чтобы, пока все заняты подпеванием и напитками в своих стаканах, поговорить наконец с Уиллом.       Однако у Уилла были на него другие планы. Его дыхание чуть кисловато пахло пивом, и это последняя мысль, оформившаяся в сознании Майка, сгинула сразу же под натиском любимых губ, едва они вышли из гостиной. Уилл отстранился почти сразу, поддавшись первому порыву, он вспомнил, что не спросил, но Майк не дал ему сомневаться — продолжил с двойным рвением, неаккуратно вжимая в перила лестницы.       У них обоих словно сорвало предохранители. Оказавшись вдалеке от Хоукинса оба задышали легко и готовы были на вечер забыть о том, что занимало их последние полтора месяца настолько сильно, что друг на друга, на необходимую ласку, не хватало сил и желания.       — Это было лучшее признание в любви, — просипел Уилл чуть севшим голосом, когда отстранился, чтобы перевести дух и поменять положение — перила неприятно впивались в спину.       — А с чего ты взял, что это было о тебе? — подразнил Майк.       — Да? Не оно? Я ошибся? — поддержал он с легкой улыбкой. — Жаль, а я хотел…       — Что ты хотел?       Уилл обхватил его за шею, да и Майку самому хотелось быть ближе — в этот раз для опоры он выбрал стену, за которой во всю пелись песни под гитару. Ему хотелось и продолжать их порывистое и жаркое, и просто смотреть на знакомое лицо, сцеловывать родинки, водить носом по щекам, вжиматься и чувствовать отклик губами, пальцами, коленом… И узнать, что же Уилл там хотел, конечно, тоже.       — Я хотел, — он чуть прикусил губу, и Майку захотелось, чтобы там были его зубы, но почувствовав все волнение в этом жесте, он постарался сконцентрироваться на словах. — Я хотел… я уже дал это понять, я думаю, но мне все равно кажется, что пока я не скажу, это словно бы не до конца прояснено, понимаешь?       Майк понял, о чем Уилл с таким волнением заговорил. От осознания все внутренности пришли в какой-то хаотичный беспорядок — его едва ли не затошнило от волнения, потому что то, что он готовился услышать, было слишком важным, чтобы выслушать без дрожащих коленей, без заходящегося сердца, без стремительно влажнеющих ладоней.       — Тебе не обязательно, — начал он, но Уилл прервал его, прижимая кончики пальцев к его губам.       — Я хочу! — возразил Уилл шепотом. — Я хочу, чтобы ты знал, как сильно я люблю тебя, и как я счастлив быть с тобой.       Майк знал это и так, он чувствовал всю эту любовь в каждом слове и взгляде, не говоря уже о поцелуях, искренней поддержке и понимании. Что могло красноречивее поведать о чувствах Уилла, если не его альбом с портретами, которые он рисовал на протяжении четырех лет? Оказалось, знать и услышать своими ушами, стоя так близко, ощущая теплую ладонь, перемещающуюся с губ на щеку — чертовски разные вещи.       Пусть он и был готов, сразу понял, к чему Уилл клонит, слезинки — не горькие и колючие, а счастливые и легкие, как роса — собрались в уголках его глаз, норовя пролиться, свидетельствуя о переполняющих его чувствах.       — Ну, ты чего? — с невыносимой нежностью протянул Уилл, пальцем собирая непослушные капли.       — Я и не знал, как мне хотелось это услышать, — неловко улыбнулся Майк, впрочем ничего в своей реакции не стесняясь — не перед Уиллом.       Грудь жгло совершенно магическим теплом так, что было едва ли не больно, и чтобы хоть как-то это унять, Майк сгреб Уилла в охапку, прижимая к себе сильнее, носом скользя за ухо, чтобы проведать свою любимую родинку там.       Пальцы Уилла на спине ощущались как-то иначе — он словно не чувствовал ничего кроме них, пока стоял так, захлебываясь внутренним восторгом и игнорируя совсем распоясавшиеся слезы, что продолжали то и дело стекать по лицу.       — Если хочешь, — начал Уилл неуверенно, — мы могли бы оставить всех и пойти в комнату. Крис выделила нам ту, что запирается.       Майк отстранился, чтобы взглянуть ему в глаза снова, прочесть: то ли он имел в виду.       — Нет-нет, мы не обязаны делать что-то другое. Просто, думаю, мы оба устали, и мы давно не оставались наедине так.       — Я согласен на все, что ты мне предложишь, Уилл, серьезно, — чуть надломлено произнес он. — Даже если это что-то другое.       Майк мог бы почувствовать себя виноватым, что утянул Уилла с вечеринки, полной друзей, по которым тот скучал и с которыми не виделся многие месяцы, но он эгоистично радовался, что им всем предпочли его: совершенно неидеального, долговязого, нескладного, вредного, с дурацким характером и склонностью сначала делать, а потом думать. Уилл святой — не иначе.       Впрочем, эта ночь убедила его, что Уиллу не чужда и грешность. Они не зашли слишком далеко, но то, что между ними произошло — сакральное, тонкое и почти магическое — подарило Майку незабываемые знания о самой лучшей музыке для его ушей — медовых, тягучих стонах, каждый из которых отзывался не только физиологически, но и в душе, так сладко-горько, что влажные после признания глаза не высыхали все то время, что они ласкались в руках друг друга, наслаждаясь тем новым, что удалось узнать о телах, руках и губах.       Это и близко не было похоже на фантазии — жалкие, блеклые и безжизненные на фоне оглушающей, прожигающей все нервные окончания, реальности. Любая неловкость, любое смущение не имело значения, пока они оба плавились в том, как ново и чарующе чувствовалась под пальцами обнаженная кожа, где-то неожиданно грубая, а где-то невозможно тонкая и нежная, но всегда, всегда — чувствительная под любовным напором.       Это была лучшая ночь в жизни Майка, но еще прекрасней ее делал тот факт, что она — первая из великого множества, где они станут взрослее, смелее и открытее. Их ждало так много всего впереди, и предвкушение этого сжимало грудную клетку, но глаза за этот эмоциональный вечер устали плакать, а тело все еще вело от пережитого яркого удовольствия, поэтому мысль свою Майк не додумал — провалился в крепкий счастливый сон в объятьях Уилла.       Кошмары не снились никому из них.