Сторона

Уже почти стемнело. Костер стрекочет. Медленно так шипит, заставляя мягкий зефир на палочках темнеть и скукоживаться. А я чувствую себя так, как будто должен находиться в другом месте. Где угодно, но точно не здесь. Безуспешные попытки «светского» разговора выглядят нелепо, глупо и неуместно. У компании без общих интересов не должно быть будущего — ребенку с нулевым навыком коммуникации это стало бы понятно. Но Николь все старается что-то выжать из себя. Безустанно ищет пути из этого нескончаемого лабиринта упертости в лицах Адама и Уты, чтобы достучаться. Пока не получалось. Первый отвечает односложно и коротко. И то, если к нему обращаться напрямую. А Ута все играется с моими ногами. Прожарку своей порции зефира доверила мне, а то сама передерживала не до золотистой корочки, а так, что все вспыхивало огнем. Поэтому ей только и оставалось, что носочком легонько поддевать выступающую часть моей ступни и пытаться снять с меня кроссовок. Да, сидим мы довольно близко к костру. Одно ее неверное движение — и тряпочная подделка под адидас сгорит. Пластмасса будет тлеть, а мы как наркоманы будем нюхать этот тошнотворно-химический запах. Я бы пошутил на эту тему, честно! Я бы повернулся, в отместку пнул бы ее в ответ, а может и через костер вместе с ней перепрыгнул, будь мы тут вдвоем, но нет! Вместо этого я завороженно смотрю на разноцветное пламя, краем уха улавливая неразборчивое бормотание Николь. Еще чуть-чуть, и она начнет расспрашивать всех о погоде или, что может быть еще хуже, комментировать внешний вид каждого — я уже ощущаю на себе ее отчаяние! — Что ж, — не сдерживаюсь и поднимаюсь, схватив какую-то пустую стеклянную бутылку из-под алкашки с выцветшей наклейкой о производителе, что попадается мне под руку. Небрежно отряхиваю ее от прилипшего сена. — Будем играть! Благо, Николь замолкает и непонимающим взглядом косится на меня. Адам, кажется, напрягся. А Ута только показушно усмехается и не больно задевает меня коленом по заднице. — Ривер, да ты сама оригинальность! Мы что, в начальной школе? — У тебя есть идеи получше? — в ответ она недовольно пинает во второй раз, пока я отчаянно держу роль серьезного парня. — Нет? Поверь, так будет правильней. Правильней. Да. И надеюсь, что никому не придется возвращаться домой с кислыми минами на лицах. Как сейчас, например: никакой реакции, отдачи или одобрения к моей идее я не слышу. Опять придется волочить все на себе? И, видимо, в одиночку. А может бросить все? Взять Уту под руку, вызвать обруч и просто уйти? Нет уж, давай! Просто вспомни почему тебя всегда с легкостью выбирали в старосты класса. Почему тренер первым делом внес именно твое имя в список национальной сборной, а не чье-то другое. Почему ты, как любили замечать все вокруг, так легко можешь выйти с людьми на контакт и втереться к ним в доверие. — Я кручу бутылку, — все-таки подзабыл. Слова легко не льются рекой, а желания шутить как будто и вовсе никогда не было. Это я так изменился, или проблема заключалась в людях, сидящих рядом? Но ты уже начал, Ривер! А это значит, что придется как-то продолжать. — Пусть будет подобие «Правды или действия». На кого указывает горлышко — тот придумывает вопрос, а дно — тот, который будет отвечать. Понятно? — даже если и понятно, сейчас они все слишком пассивные и тихие, чтобы энергично вторить моей задумке. Смотрю на Николь — она благодарно кивает мне. Ну вот, хоть кто-то. — Тогда погнали. Банально? Да. Заезжено и больше смахивает на попытку отчаяния утопающих запустить сигнал СОС? Возможно. Но почему тогда все, как дети малые, сосредотачивают свои глаза разных цветов на крутящейся стекляшке так, как будто от ее исхода что-то зависит? Партия первая. Подхватываю тающий зефир печенькой и закрываю верхушку шоколадом. Нет, этот вкус божественней, чем все, что я когда-либо пробовал. — Ута, правда или действие? — краем уха слышу заинтересованный голосок Николь, пока стряпаю себе второй такой «бутерброд», обливаясь слюной и облизываясь. — Давай правду! — Ута выхватывает из моих рук желанное лакомство и кидает себе в рот. Так она же и так много съела, куда еще берет! Вон, там в пачке уже меньше половины осталось! Да я-то, конечно, не против, но… — Как у вас все закрутилось с Ривером? — Николь выгибается вперед, игриво болтая ножками. — Ох, знаешь… Ута дотрагивается до моего плеча и нежно сжимает его. Я поворачиваюсь к ней и не понимаю: в чем дело-то? Вопрос как вопрос, ответь, да и все! Чего менжуешься? — Ой, Ута, если неудобно, не говори, все мы понимаем! — причитает Николь. Безмолвие какое-то вновь виснет в воздухе. Да с чего бы? — Тихушники и ссыкло пусть прыгают через костер, — нетерпеливым шутом выдаю я, кивнув в сторону Уты. — Да расскажу, в этом нет ничего такого! — как утюгом ошпаривает в ответ, сжимая мое плечо сильнее. — В день, когда мы впервые встретились, я жутко поссорилась с отцом. Серьезно так, знаешь, у нас с ним тогда до подобного ни разу еще не доходило. И разозлилась так, что сожгла его особняк. — Охо-хо! Вот дура! — Адам аж палку с зефиром выронил, обмокав ту в пыли. Не поддается провокации, лишь тяжко вздыхает. Не похоже на нее. Что, уже картинки прошлого перед глазами забегали? — До выхода было далеко, помнится, пламя окружило меня со всех сторон. Я задыхалась и чувствовала, как в любой момент могу с концами отрубиться, но... В общем, обруч спас меня, а Ривер встретил в Стороне. Помнишь-помнишь, что я сказала тебе тогда, а? — разворачивается и кидается на меня. Цепляется ручонками за рубашку, проводит рукой по груди, скользит вверх, глазами все что-то высматривая, изучая, проверяя меня на эмоции. Помню ли? Да не очень, если честно. Что-то про мои волосы? Отворачивается, не прекращая улыбаться. — Я сказала ему: «Не смотри на меня так высокомерно!» — смеется, шутливо встряхивает меня, все еще ожидает реакции. А я могу лишь только непонимающе усмехнуться. А… разве так и было? Странно, что в голове туман. Похоже, я не придал тогда этому особого значения. Слова не отложились в памяти. — А потом, — мечтательно продолжает поглаживать меня и улыбаться, пока смотрит куда-то в сторону. — Мы как-то поняли, что сама судьба послала нас друг другу. В этих незначительных издевательствах была та крупица чего-то сокровенного, что каждому доставало счастье. Наши споры — золото. Я люблю его тупые шутки и вспоминаю о них тогда, когда Ривера не бывает рядом. Отсаживается. Тянется за термосом с чаем. Пока я ломаю голову над тем, что стоит дополнить или возразить к этой внезапной груде откровенностей, Ута крутит бутылку. Неужели так тему решает перевести? Прозевал. Что-то додумывал, копался, размышлял, пока горлышко приговором указало на Уту, а дно остановилось напротив Адама. — Адам, правда или д… — Действие, — не дожидаясь окончания вопроса, небрежно выбрасывает он. Ута поднимает голову и восстанавливает с ним зрительный контакт. — Иди домой, — пронзительный взгляд медузы Горгоны обрушивается на грешника. Клянусь, я бы не удивился, если б тот мгновенно обратился в камень. — И не мешай нам жить. Смельчак отражает нападение щитом? Вряд ли. Озверевшей собакой выпячивает грудь и скалится. — Вот же мразь. Он уже подпрыгивает, срываясь с места, как Ута разбивает дно бутылки и, вцепившись в горлышко, острой розочкой направляет треугольные кончики на Адама. — Даже подходить ко мне не вздумай! — верещит, брызжа слюной. Все поднимаются. Напряжение невидимым керосином отравляет воздух. Николь кидается прикрывать Адама, грудью чуть ли не касаясь стекла с переливами цветов костра. — Ута! Ну зачем же ты так? Что он тебе сделал? За что? Худющими ручками тянется назад, нащупывает ребенка, кого только что обидели в песочнице, и неуклюже пытается его приобнять и успокоить. Ничего, сейчас мамочка всех накажет, да? Сейчас они будут дружить с ее мальчиком. — Я пришла сюда только потому, чтобы покончить с этим! — моя королева драмы тяжело дышит. Воспринимает ситуацию всерьез? — Раз и навсегда! — Так говори мне все в лицо! Давай! — пушистый белый одуванчик выглядывает из-под спинки мамочки, чувствуя себя сильнее и увереннее. — Я слушаю! Но Ута даже и не думает взглянуть на него. — Николь, — с ребенком никогда не принято обсуждать его проказы. Сначала информацию доносят до родителей, чтобы потом те воспитывали их наедине. — Ты знаешь, что он убил человека? Делаю шаг навстречу Уте. Надоело. — Такую маленькую, светлую, радостную девочку, что когда-то бегала своими крохотными ножками по этому миру и радовалась жизни, — продолжает тянуть за рычажок скрипящей шарманки. — Так чем же она заслужила гнить в земле, пока он жарит тут зефир и веселится со своими ровесниками? Он даже и наказание за это не получил! С чего же мне быть к нему толерантной? — Прекрати лезть мне в голову! Быстрее! Еще шаг. Пока еще можно все исправить. Пока они не смотрят друг на друга с нескрываемой ненавистью. — Один раз убийца, чем второй раз нет, а? Ты подумай, Николь. Этими кровавыми руками он дотрагивается до тебя. Обнимает. Целует. Ласкает. — Хватит, замолчи! Правило по приручению кошек гласило: никогда не подходите к дикарке со спины. Смотрите ей в лицо, переведите все внимание на себя. Так, чтобы она начала закрывать глазки или медленно моргать — признак того, что она вам доверяет. Пока вы приближаетесь, ни в коем случае не делайте резких движений — только спугнете ее. А еще: не поднимайте руки и не говорите громко. — Тише, — дотрагиваюсь до ее слегка вспотевших пальцев. Занимаю место оробевшей Николь, легким кивком головы призывая тех начать потихоньку отступать назад. — Отдай мне, я же ее первый нашел. Забираю бутылку. Откидываю подальше — та уничтожена вдребезги окончательно. — Неужели никто из вас об этом даже не задумывался? — обращается ко мне, сбавив агрессивный тон на слабое мурлыкание. — Чего ты добиваешься, я не пойму, глупая? Грубо отталкивает. Пятится подальше, вновь оголяя когти. — Знаешь, что из этого вырастает, Ривер? Не-е-ет, какой там! Самый популярный мальчик школы! Спортсмен! Красавец! Сердцеед! Куда тебе! Рассеянно лыблюсь, оголяя зубы. — Ну и? — Неуравновешенные моральные асоциальные уроды. Которые ненавидят собственных детей. А потом однажды избавляются от них, как от котят, которых топят в ведерке. И, что самое ужасное, он понимает, что за сделанное ему ничего будет. Он останется безнаказанным. Будет пожизненно творить всякую дичь и дальше! — Да что ты знаешь обо мне, тварь! Николь тоже пытается успокоить своего звереныша. Правда, она имеет какие-то свои методы. Неведомым чудом Адам еще не набросился на маленького котенка, чтобы загрызть того до смерти. Как будто его сдерживает невидимый ошейник или клетка. Он лишь безобидно тявкает, из грозного питбуля все больше смахивая на маленького шпица. — Или я неправа? — огонек потухает, да, Ута? Нужно срочно подлить туда немного масла. — Безнаказанным я уж точно не остался, поверь. — Его правда! — она язвительно усмехается, взмахивает руками. — Но мне искренне жалко Николь. И наше время, что мы тратим на общество с ним. Нет, ты скажи мне, Николь! Ты знала? Знала? Николь молчит. Смотрит в пол, ножкой теребит желтую засохшую траву. А Адам что-то говорит ей, но я не слышу что именно. Вижу лишь, как она неторопливо качает головой, отрицая его слова, и как он раздосадовано машет рукой, вновь поднимая голову на Уту. — Да конечно она знала! Лучше уж самим рассказать во всех подробностях, чем допускать ту вакханалию, которой занимаешься сейчас ты. Да я ведь… — Хватит, — Николь встает. Убирает с лица каштановую челку, жестом призывает Адама присесть, а сама начинает приближаться к Уте. — А теперь послушай меня, — еще никогда взгляд Николь не выражал такую твердость. — Со мной ничего не случится, Ута. А если и случится, то обруч не даст умереть. Угроза нашей жизни равняется воскрешению, ты же знаешь! Уже все, по-моему, в курсе. — Да, но я же не об этом! Я же… — Это во-первых, Ута. А во-вторых, — подходит к ней вплотную, сбавляет тон до шепота. — Такими же кровавыми руками я ласкаю и его. Не сдерживаю смешка. Не без удовольствия наблюдаю за тем, как багровеет лицо Уты и как она не может подобрать достойных слов, чтоб ответить. — Шуточки все это для вас, да? — плюется, пока я обнимаю ее со спины и нежно заламываю руки. — Хорошо, посмотрите еще. Ох, жизнь! Эта штука уж точно все расставит по своим местам! — Хватит, Николь, уходим. Достал уже этот цирк. — Ага, вызывай пока обруч, — Николь безобидно улыбается и теребит Уту за щечку. — Ну чего ты, я же не всерьёз! Поговорим еще. Пусть только все успокоятся и остынут. Хорошо, Ута? Ты же не обижаешься? — Иди уже. Те двое растворяются из-под пространства внутри оранжевого круга, а мы с Утой так и стоим вприлипку, едва шелохнувшись. — Довольна? Утыкаюсь носом в ее клубничные волосы. Ее все еще напряженное тело потихоньку расслабляется. — Вообще нет. Дело не сдвинулось с мертвой точки. Это бесполезно. Николь слепа. — Ну и зачем тогда строить из себя вселенского никому не нужного спасителя, когда не просят? Для чего, спрашивается? Тебе что, своих проблем не хватает? Молчит. Поддается слабости и руками впивается в толстовку. Тянет, что-то исследует, пока ей не приходит в голову задрать ее и пройтись пальцами по голому торсу. Тихонько плачет, прижавшись. — Почему мы не можем жить секунда в секунду? Не пользоваться обручем вообще? Я так хочу звонить тебе почаще, слышать твой голос перед сном, с ним же и засыпать, но… — Так перед сном ты всегда можешь зайти в Сторону и подождать меня. — Эх, ты не понимаешь! — бросает, толкает, отворачивается. — Это все не то! Все у нас неправильно с тобой, блин! Отношения, что перемололи в мясорубке, пережевали и выплюнули! Это тяжело, Ривер! Тя-же-ло! Хнычет. Бездомные котята ведь всегда с характером. Главное не уходить от них слишком быстро. Потерпеть лишь какое-то время! И вот, она уже обратно подбегает и обнимает. Какое-то время остывает, успокаивается. А потом внезапно выдает: — Давай я познакомлю тебя с папочкой. — Уже? — Что значит «уже»! Я ему много рассказываю про тебя, а ты многое слышишь про него от меня, так что все честно, разве нет? Честно? Каким образом она логические цепочки строит-то? — Скажем, что познакомились мы… в интернете! По переписке! Общались несколько лет, и недавно решились встретиться! Конечно, это звучит не так красиво, как «обруч, что послал нам друг друга судьбой», но… — Видишь, у тебя так хорошо получается придумывать сюжеты, так зачем тебе я? Сама бы ему все и рассказала. — Уф, да не придуривайся ты! Собирай бельишко. — На выходных? Но у меня карманных денег даже не найдется на перелет так быстро. — Считай, уже оплачено, — поднимается. Понимает, что проявила слишком много слабости за последний десяток минут? Поэтому и внезапно отдаляется? — Детишки ушли. Я за пивом. — Хах, «детишки»… Они, по-моему, в некоторых вещах разбираются куда лучше, чем мы. — Ага, как скажешь. Противится, жжет своим саркастичным поддакиванием, но в глубине души знает, что я прав.