Сторона

-1- Мармелад

После нескольких глотков колы подряд, кажется, что все выльется обратно, через нос. Мы стоим с господином Блейдом на чуть ли не облизанном полу какой-то лечебницы для мажоров и молча пялимся на идеальные показатели анализов Уты. Как Ута может быть совершенно здоровой, когда только что потеряла ребенка? Никто не понимает, кроме меня. Я оправдываюсь: говорю, что на эмоциях некорректно выразился и имел в виду, что произошло это давно, а решились рассказать об этом только сейчас и… Тот кивает. Решает ослабить узел галстука. Садится на мягкую кушетку в зале ожидания. Молчит. Он примчался сюда быстрее пули, хотя вполне мог находиться сейчас на каком-нибудь пляжном острове — повезло. Живет, насколько я знаю, один, но порядок у него во всем на постоянной основе. И выглядит он так, как будто проживает свой последний день. Еще ни разу не доводилось застать его уставшим, потерянным или неряшливым. Даже на похоронах его дочери в моих видениях. На нем всегда костюм, уложенные гелем темно-каштановые волосы и вычищенные до блеска туфли. Острые черты лица и высокий рост делают его больше похожим на дирижёра, чем на всем известного магната, но его харизма и громко-поставленная речь убеждают в обратном. Одновременно и мрачно отпиваем холодную газировку. Блейд открывает яркую упаковку какой-то сладкой химии разных форм и цветов. — Господин Блейд, а можно вас спросить? Тот кривится. И совсем не из-за кислого вкуса мармеладной пластинки. — Ты же знаешь, как меня раздражает подобная форма вопроса. Начинай сразу с дела. И называй меня Джим, пожалуйста. — Джим, почему Одетта сожгла ваш особняк несколько лет назад? Он не тянет кота за хвост, не виляет, а прямым текстом выдает: — Привлекала внимание. Она очень ранимая, хотя этого и не показывает. Копит в себе переживания, обиды, даже какие-то фразы незнакомцев, брошенные невзначай. А потом, если никто ее проблемы не замечает, решает напомнить о себе. Даже такими специфическими способами. — И вы считаете это нормальным? — Легче всего осудить и отказаться от человека. А ты попробуй его убедить в том, что он не прав. — И как вы это сделали? Расслабленно закидывает ногу на ногу. — Арендовал яхту без капитана и научил ее мореплаванию. Она стала сильнее. Ругать все горазды, а вот взять и научить — эта роскошь дозволена уже далеко не каждому... Ага, если я арендую яхту, то только вместе с тяжелым булыжником и веревкой. Привяжу ее, а сам добровольно вцеплюсь ручками, столкну обоих вместе с грузом в воду, и… — Будешь? — протягивает мармеладный квадратик — мотаю головой в знак отказа. — Ты пойми, Ривер, она ведь и так многое пережила тогда для своего возраста. С ее настоящими родителями наркоманами. Не мне ее было судить. И уж тем более не тебе. Сдаюсь: тянусь за сладостью в форме круга и победно откусываю. И вправду кисло. Блейд ухмыляется. — Кстати, Ривер, ты же понимаешь, что поступил неправильно? — О чем вы? — Ты не должен был звать меня сюда. Она – теперь твоя семья. И именно ты несешь за нее ответственность – не я. Или ты так намекаешь на то, что собираешься отречься от нее? — Отречься? — Развестись, например. Главная проблема в том, что Блейд говорит обо всем спокойно. Так, словно просит оплатить коммунальные услуги еще на год вперед. Будь то деловое предложение, желание провернуть эвтаназию или убить человека — для него это все одни помидоры. Но как незнакомо звучит этот ваш «развод»! Настолько непривычный, и, казалось бы, абсолютно несвойственный нам с Утой термин, что хочется усомниться и порыться в толковом словаре в поиске корректного значения. — Но разве я могу бросить ее в таком состоянии? — Блейд все шуршит уже почти опустевшим упаковочным пакетиком. — Хорошо-хорошо, Ривер, спокойно, — протягивает мне новую мармеладную пластинку. Последнюю. — Я не давлю на тебя, просто пытаюсь понять. А знаешь, что? Щелкает пальцами, роется во внутреннем кармане, достает записную книжку. — Поедешь в Калифорнию? Встретишь одного надежного специалиста, моего давнего знакомого. Он как раз нам и поможет! — притоптывает черным каблучком обуви. — Сопроводишь его в аэропорте до меня, а сам развеешься заодно, подумаешь. Там еще деревце одно есть, знаешь? Для туристов. Забираешься на скалу, на ветку привязываешь ленточку и загадываешь желание. Что, согласен? Он уже и руку мне протягивает для рукопожатия, и по плечу хлопает — рабочая привычка? — Ну, если только ради деревца.

-2- Курица с рисом

В кабине самолета эконом класс особо не отличается от бизнеса. Только стюардесса менее вежливая. Противным голосом все пищит: «Молодой человек, вам курицу или рыбу?» — и пихает мне поднос на крошечный пластмассовый столик. Все не так плохо, как кажется, только мучают кошмары. Снова. Опять этот кафель, что отмывают от крови. Пакет с трупом, тряпки, ведерко с мутной водой. Опять этот некто, прячущий свой пол за свободными резиновыми перчатками и мешковатой черной одеждой. Сейчас вразвалочку потащит тело в реку и будет топить — уже проходили. Благо, меня будит женщина с огромными синяками под глазами и избавляет от «роскоши» наблюдать за этим зрелищем повторно. — Простите, — говорит, — можете подержать буквально на минуточку? Я отойду в уборную и вернусь, хорошо? Спросонья киваю, гляжу в иллюминатор — еще ночь. Потягиваюсь на узком неудобном сидении. — А что держать-то? — зеваю. Она улыбается, небрежно вкладывает в мои руки что-то довольно тяжелое, весом уж точно в несколько килограммов, и уходит. В салоне света толком нет — лишь фосфорные полоски на потолке и направляющие стрелки на полу. Поднимаю руку вверх, нащупываю нужную кнопку, чтобы включить маленькую лампочку над собой, и на какое-то мгновение даже забываю, как дышать. Это маленький комочек чужого счастья. Девочке явно неудобно в этой тонне розовых пеленок — открываю ее лицо. Она не дергается, смиренно смотрит на меня выпученными глазами и игриво шевелит своей миниатюрной ножкой. Я заперт — не сдвинуться. Это место у окошка сыграло со мной злую шутку. Думал же поменять на самое крайнее, чтобы в любой момент убежать от реальности, чего же передумал? Да это Сторона! Она издевается надо мной! Подбрасывает свои шутеечки снова, снова и снова: сначала сбивающие с толку видения, потом прошлое дорогих мне людей, теперь это! Как там говорят? Держи врага ближе, чем друга? Да не вопрос! В этом узком месте обруч решает появиться снизу, прямо под ногами. Я принимаю его волю и, расстегнув ремень безопасности, оставляю ребенка на своем сидении, а сам шагаю солдатиком в чёрную пустошь. Сторона — идеальная комбинация в виде иллюзии прохлады, простора и свободы. Стаскиваю с себя промокшую рубашку, остаюсь в одной футболке. Безумие какое-то, а не неделька! Если ворваться в кабину пилота и сделать все, чтобы этот рейс закончился печально — я и то буду жить. Все умрут, а я очнусь где-то в обломках посреди леса, а господин Блейд и там меня рано или поздно найдет. Хоть из-под земли достанет. Шагаю взад-вперед, кружусь, даже шкалу равновесия взглядом одариваю — как всегда все бессмысленно и ничего непонятно, но тут замечаю какую-то потерянную девушку. Черные короткие волосы, сбритые виски, челка набок: модная какая-то. Я не готов сейчас в принципе разговаривать с людьми, не то, что нового аутсайдера приветствовать. Хочу уже вызвать обруч и вернуться к тому ребенку. Но кто подойдет к ней, если не я? Адам, которому плевать с высокой колокольни на все, что движется? Мертвая Николь? Или Ута, что не появлялась в Стороне где-то год со дня ее смерти? А ведь и это человек. И у нее тоже наверняка есть какие-то свои переживания, проблемы, заботы. Почему же всем плевать? Почему же все вечно думают только о себе? — Добро пожаловать в Сторону, — подхожу к ней, пытаюсь улыбнуться. — Здесь сейчас тихо, но… — Ага, меня уже поприветствовали, — поднимает голову из-за низкого роста. — Сказал один, что я «неподходящая замена», еще и аутсайдером назвал, кретин какой-то. Сразу мне не понравился: неряшливый такой, весь мятый, неухоженный… — Так это наш Адам, — остается неприятное послевкусие после акцента на слово «наш». — Не обращай на него внимания. Я Ривер. — Сара, — жмем друг другу руки. — А тут есть адекватные? К сожалению, нет.

-3- Картошка

И это она собирается занять место Уты? Как-то прискорбно. Даже немного разочаровывает. Эта Блейк ведь еще совсем подросток! Подумаешь, покрасила волосы в красный цвет и теперь думает, что весь мир ей что-то должен? Что она — единственная, неповторимая, уникальная? Но все же совсем не так. Это оболочка. Стоит немного оттолкнуть ее, сказать, что в этот раз что-то пойдет не по ее плану или «хотелкам» — и все. Скорлупка трескается. Вмиг проступает ее неуверенность — она сыпется изо всех дыр. Отравляющей чумой и полчищем крыс заполняет тело, заставляя его свернуться и спрятаться. Ей неловко. Я — причина этой неловкости. Возможно, она прорабатывала эту проблему годами. Возможно, ее психолог посоветовал ей сменить стиль, говорить какие-то заученные фразы, когда она смотрит каждый день на себя в зеркало, но какая разница? Она закопала свои комплексы, чтобы в один момент все всплыло наружу. Чтобы пришел такой, как я, и открыл ей правду. Поверь, дорогуша, не только у тебя все плохо. Поверь, не ты одна такая «неповторимая» и «уникальная». Ты – пустышка. И я отвезу тебя домой, чтобы ты не творила глупости. Такая личность никогда не станет частью моего будущего и никогда не заменит Уту.

-4- Мятная карамелька

Знакомый господина Блейда только руками разводит со своими «она просто переутомилась» и «ей нужно высыпаться и отдыхать». Но и тут Блейд не теряется: тут же бронирует место в каком-то санатории. — Я тоже поеду! Они странно на меня смотрят. Что, не поймут никак мое поведение? Это что, так естественно, что я должен сейчас заниматься бумагами с юристами по поводу развода, а не заботиться о человеке, с которым прожил несколько лет? — Конечно, Ривер, как скажешь. Я разговариваю с Джимом больше, чем с Утой — с той просто невозможно построить диалог. Да, я помогаю собрать вещи, сам везу ее, у нас и номер-то один на двоих оказывается, но все не то. Никаких прежних шуток, беззаботных разговоров, упреков… Сижу на скрипучем кресле и жду, когда Ута закончит какие-то профилактические процедуры. В мою сторону не спеша приближается бабушка, которая вдруг роняет свою сумочку. — Сиди-сиди, не вставай! — опережаю ее, наклоняюсь и возвращаю вещь. — Ух и заботливый-то какой, прямо как мой внучек! — садится рядом со мной. — У меня ведь, знаешь, годовщина вчера была с мужем, и мы раньше вместе здесь отдыхали... бери-бери, не стесняйся, — протягивает мне мятную конфетку. — Потерянно ты как-то выглядишь, хороший мой, молился сегодня? — А кто вам сказал, что я верующий? — Хороший мой, даже атеисты на этом свете верующие! Верят в то, что Бога нет. У всех свой Вельзевул, который мешает им жить. Вопрос в том, приручил ли ты своего? Давай-давай, назови что-нибудь, чего могут бояться люди! Давай, что угодно! — Ну, Солнце… — А то! — хлопает радостно меня по плечу. — Вон, христианство, можно сказать, тоже взяло азы с бога Солнца Амон-Ра. Люди поклонялись — еще как! Почему? А как устоять перед этими оранжевыми изгибами! Ты смотришь на Солнце — глаза начинают слезиться. Отводишь взгляд — глаза продолжают отображать след Солнца на других поверхностях. Вон, взгляни, попробуй! Почему поклонялись? О-хо! Люди боятся неизведанного. И чтобы объяснить себе это как-то, они начинают это «что-то» боготворить. — Знаете, сомневаюсь, что это так работает, да и не мое это совсем, так что… — Один сеанс! Каждый день собираемся. На втором этаже, самая крайняя комната слева и… — А, так вы в секту заманиваете. — Тебе решать! Если, как ты выразился, эта «секта» не поможет, то люди уж точно. Как минимум, познакомишься с такими же заблудшими душами, поговоришь с ними. — Давай, Ривер, сходим! — из-за спины вдруг выпрыгивает Ута. — Ты со мной пойдешь! Мне надоело торчать без дела! Хотя бы это, пожалуйста! Всего лишь разочек! Подкупили мятным леденцом и тем, что Ута впервые за долгое время попросила меня о чем-то. О да, мы сходили. А потом еще раз, и еще, пока я не спросил себя: откуда во мне это тщеславие? Откуда эта беспечность? Безразличность к самому дорогому человеку? Почему я стал об этом задумываться только тогда, когда вероятность потерять всё внезапно перевалила за середину? Вспомни! Собери моменты воедино! Как-как она тогда упомянула на костре? Что она сказала в первый день нашей встречи? Да и что вообще тогда было-то?! Откуда я в принципе взял, что начало всему положила ее реплика про мои волосы? Это же насколько нужно быть эгоцентричным? Мерзким, безалаберным, вульгарным! Вспомни же хоть что-нибудь! Хотя бы ради мертвой Николь! Николь... Почему даже после смерти именно она заставляет меня задумываться? Не жить по принципу автоматизма и начать чувствовать. Помню, как уставший пришёл в Сторону, чтобы перевести дух, а увидел девушку с клубничными волосами. Она лежала. Распласталась липучей пиявкой на чёрном дне Стороны, расправив руки и ноги. «Ангел! Снежный ангел, что делают дети, развалившись на снегу!» — подумал тогда я, подходя к незнакомке поближе. Она обратила внимание на меня. Повернулась. Поднялась. Присела на корточки. Вся чумазая. В саже. — Только не строй из себя «не такого как все». Тебе не пойдёт. О да, как вчера было помню! И разговаривали тогда по-человечески, подобно самому настоящему, необычайно честному и...

-5- Чай с лимоном

И вот мы едем домой. Кажется, что с момента нашего с Утой пребывания в санатории проходит целая вечность. Вроде бы и вывески все поменялись по дороге домой, и рекламные баннеры, и магазины с новоиспечёнными новостройками... Или же я просто прозрел и стал уделять внимание мелочам? Я кочую из полосы в полосу, поддаваясь чувству автоматизма — почти не смотрю в зеркала заднего вида и на цвет светофора. Поглядываю на Уту: ее толкает вперёд, когда я резко торможу. Не могу не обратить внимания на то, что она всякий раз жмурится и сжимает ремень безопасности, чуть ли не впиваясь в него ногтями. — Аккуратней, — упрекает. Начинает нервничать и поглядывать по сторонам за меня. Время шашек: немного ускоряюсь, и как подросток маневрирую среди других машин, перемещаясь так резко и не плавно, что остальные начинают мне сигналить. А я смотрю на Уту: даже легонькое ситцевое платье, едва открывающее вид на коленки, выдаёт ее дрожь. Тряска всего тела — и не из-за моей манеры езды. — Может, музыку включим? — тянется к панели плеера, как я дергаюсь влево — ее толкает в противоположную сторону, и она крепче впивается в кожаное сидение. Хочет с ним слиться. Стать одним целым с автомобилем, как я сейчас. — Ты — моя музыка. При плотном потоке восемьдесят километров в час превращаются в миксер для взбивки теста. На тормоз жать нельзя, а то сразу замедлимся, и скорость опять придётся набирать по новой — досадно! Разве оно нам нужно? Подумаешь, что пролетаю мимо других буквально в миллиметре, чуть ли не касаясь их зеркал заднего вида — какая разница? Страх? А какой в нем смысл? Это лишь защитный механизм — ничего больше! Да, сердце бьется, как угорелое. Да, я слышу, как каждый раз сглатывает Ута и уже чуть ли не плачет, но разве могу я пожертвовать этим чувством эйфории? Чувством свободы? — Хватит, Ривер, я прошу тебя! Просишь? Меня? — Все будет хорошо, — провожу рукой по ее икрам. Волосы лезут в лицо, я чуть не врезаюсь в какую-то перевозку. — Ничего не случится, Ута, мы же аутсайдеры, да? Быстрее. Главное перебороть желание вдавить газ в пол — коробка этого не любит. Бережно, нежно, со всей любовью нажимай на эту педальку, как будто играешь на пианино. Плавно. Но нет. Какой-то гений решает перестроиться на нашу полосу без поворотника — не торможу, потому что понимаю, что машина все равно не успеет остановиться. И вот удар. Долгожданный. Я чувствую, как осколки от стекла врезаются в плоть, застревают внутри. Как переворачивается машина. Все происходит так быстро, что я даже не успеваю вставить слово или вновь прикоснуться к Уте. Момент замедляется и растягивается. Хорошо, что мы так и не включили музыку, а то сейчас захотелось бы смеяться. Я умираю. Нет, уже умер. Обруч возносит мое тело и уже готовит его к восстановлению. Не понимаю, как происходит замена души и плоти, но момент — и я лежу на асфальте живой. Без капель крови на рубашке, без осколков, без боли. Смотрю на Уту, чей клубничный блонд приобретает красноватое окрашивание и не могу налюбоваться. Изуродованное лицо. Переломанные кости. — Не блокируй обруч, — еле говорит. — Мне больно. Ситцевое платье задирается вверх. Я достаю ее из-под перевернутой машины и оттаскиваю подальше. Пытаюсь игнорировать ее стоны мук. Хочешь вернуться назад? А зачем? Посмотри на себя! Ты сейчас такая беспомощная, изящная, неповторимая! — Я не могу, Ута, — без стеснения лгу, пока ты через силу пытаешься поднять голову и посмотреть на меня. — Обруч не работает. Видела бы ты, как выглядишь сейчас со стороны, то поняла бы меня. Беспрекословно. Ты — предел эстетичной красоты. В таком виде тебя должны рисовать художники, лепить бюсты, воздвигать статуи! Возвращаться в прошлое только из-за какого-то дискомфорта — грех! Звоню в скорую — приезжает. Все удивляются: как мне повезло не пострадать, когда на моей дорогой жене и места живого нет. «Ты не должен меня звать. Она – твоя семья. И именно ты несешь за нее ответственность – не я». Как пожелаете, Джим. Мы вам ничего не скажем. Пока я жду исход операции, отзывчивая медсестра угощает меня чаем с лимоном.

-6- Вишневый йогурт

А ведь в нашем городке намного холоднее, чем на той верхушке горы. Знаешь, Одетта, тогда я был действительно наивен. Я до последнего верил в чудо. Надеялся, что раз мы наделены таким божественным даром, как перемещение во времени и что сама наша встреча была уготована судьбой, то все обойдётся. То вечность, изначально уготованная каждому аутсайдеру, достанется и нам двоим. Да, мы многое с тобой упустили. Да, ругались по пустякам, иногда возникали недопонимания, но теперь, поверь, нам удастся все наверстать! Ручаюсь за эти слова! Мне даже не нужно спрашивать номер палаты. Я бывал здесь так часто, что сам могу сопроводить любого в нужный ему уголок. Ядреный запах лекарств и бинтов — как дурман. Еще несколько минут, и окажусь возле тебя. Я уже рядом. Я почти дошел. Меня встречает перекрашенная сиделка, ответственная за самого дорогого человека в моей жизни — за тебя. Понятно, что работает она спустя рукава, как и все в этом месте, но кто мы такие, чтобы их судить? Игнорирую ее слова и вхожу в палату. Закрываю за собой дверь. Как же тебе идут эти трубки, что воткнуты в разные части твоего тела, ты бы знала! Как они идеально сочетаются с твоей исхудавшей шеей! А эти впалые потухшие глаза и неестественные от худощавости острые скулы — прелесть! Ты даже похожа теперь на своего неродного отца… Ты прекрасна. И не прикидывайся, что не рада меня видеть. Артистка, я же вижу, как ты пытаешься скрыть улыбку. Ты не сводишь с меня глаз, пока я медленно подхожу и наклоняюсь к тебе. Я боюсь лишний раз навредить и сделать тебе больно, поэтому опираюсь всем своим телом о кровать, пока целую твои пересохшие губы. Так же аккуратно отстраняюсь. — Привет, Ута. Я дома. Я помогаю ей слегка приподняться, а сам сажусь рядом, достаю расческу, зубную пасту и бальзам для губ. Ох, эти бесконечные капельницы! Отмирающая плоть, залежи, отёкшая кожа — это явно больше, чем просто восторг! — Я люблю тебя. Твои еле шевелящиеся ручки. Бесполезные ножки — хоть молотком по ним бей, ты ничего не почувствуешь. Поправляю подушку. Выщипываю тебе брови, развожу краску для волос. У меня опыт большой в подобном, не волнуйся. Показывал ведь тебе в воспоминаниях, что у меня была сестра… — Ты опятьнеправильный цвет купил, — говоришь, — мне нужен клубничный блонд, сколько раз повторять, дурачок? А ты опять взял какой-то ярко-красный. Прости, я специально. — На этот раз точно запомню! В перчатках щеткой провожу по твоим безжизненным прядям. Да. На глазах все встает на свои места — это точно твой цвет! Вылитый! Другого и быть не может, пускай ты этого и не понимаешь! В тазик несколько раз набираю воду, пенка шампуня падает на пол. Ничего. Сложности все в итоге окупятся. Какой-то час потраченного времени все равно не сравнится с бесконечностью. — Давай, Ута. Поешь йогурт и отдыхай, ложись спать. Тебе какой, клубничный? — Ни в коем случае, — как-то мрачно выпячивает глаза. — Давай вишневый. Моя ты милая, ненаглядная. Я буду увеличивать дозу успокоительных и снотворного столько, сколько потребуется. Буду обтирать тебя, поправлять подушку, стричь твои ногти, красить волосы – все, что только пожелаешь! Нам же так мало времени остается вместе, да? Ты лежишь себе, вся обколотая, чтобы персонал лишний раз не тратил время ни на тебя, ни на твои потехи, и берег свои нервы. Спи, Ута. Когда ты молчишь – всем хорошо. Все могут заниматься своими делами. Живого человека усыпляют, лишая того свободы действий, но это все ничего! Кожа твоя потихоньку преет, отмирает, виснет, отекает. Скоро ты вообще даже подняться не сможешь! Когда время теряет ценность, ты не замечаешь, как день сменяет ночь. Твоя пассивная способность окончательно дает сбой — теперь ты слышишь всех и каждого. Всех, кроме меня. Да меня даже Сторона не слышит — это ведь мои мысли! Искренность и доброта моих намерений неоспорима! Все — блажь, но не мы с тобой! Я не знаю, что происходит быстрее: твое желание умереть или неосмотрительность сиделок, но и ты умираешь. Обруч возрождает тебя, а я об этом даже и не подозреваю. Однажды ты встречаешь меня и говоришь, что полностью здорова. Что теперь можешь ходить. Но об этом инциденте мы ведь не скажем Блейду Старшему, верно?

-7- Круассаны в шоколаде

Ты же доверяешь мне теперь, Ута? В нашем браке наконец-то настанет идиллия? Клянусь, я буду наслаждаться каждой минутой нашего общего совершенства. Ложь во благо — лучше примера не найти. Подумаешь, соврал, что обруч тогда не сработал! Подумаешь, подверг бедняжку на многочасовую операцию и несколько месяцев мучений на койке. Это того стоило, бесспорно! Мы разыгрываем с Утой спектакль похлеще «Смертельного влечения». Она садится на кресло-каталку, я что-то лепечу медицинскому персоналу о том, что мы продолжим лечение на дому, откупаюсь от них деньгами Блейда, чтобы звучало убедительнее, и забираю какие-то документы с бумажками. Нам так хорошо еще никогда не было, так ведь? Да, из-за небольших сложностей, теперь с тобой практически невозможно гулять, но и это нам по плечу! «Да признайся ты уже ей, дебил! — хватает мужика за волосы. — А не режься, как слабак какой-то, смотреть на это противно!» «Ах ты уродка! — толкает пухленькую женщину лет пятидесяти, катится с ней по асфальту. — Как ты можешь заглядываться на маленьких детей? Ты же сама мать! Отвратительно! Таких нужно заживо сжигать или избивать до смерти!» — Они не замолкают, Ривер! — застаю я ее однажды в углу ванной. Она держится за голову и зажимает руками уши. — Они кричат, кричат и кричат! Только ты молчишь! Только ты! А потом мне звонит он: — Ривер, надо поговорить. Приезжай, как сможешь. — Конечно, господин Блейд. — Джим. — Да, забыл, простите. Конечно, Джим. Уже еду. Разве есть весомый повод для встречи? Руки даже дрожат вместе с кольцами черного цвета, когда я вхожу в его кабинет размером с мою квартиру. — Подписывай, — говорит, вместо приветствия. «Свидетельство о разводе». Ничего не понимаю. — Простите, но с чего бы? — Хватит, Ривер, ты и так все прекрасно понимаешь. Он сомневается в моих добрых намерениях? Сомневается в моей вере и думает, что я хочу подорвать его доверие? — Так будет лучше для всех. Пожалей себя. Обыденность. Он даже не отрывается от своих дел: говорит мне это вскользь, как бы невзначай. Но это подтверждает другое: он не знает. Теперь нет сомнений: Блейд позвал меня вовсе не для того, чтобы обвинить в чем-то. — А как же ваши слова, господин Блейд? — пытаюсь прощупать почву. — Джим. — А как все ваши слова, что вы мне сказали в день свадьбы, Джим? Вы грозились, чтобы я даже и не думал о подобном! А теперь что? — Сейчас несколько иная ситуация, — все-таки отвлекается и даже поднимается, чтобы пожать мне руку. — Я стал уважать тебя, Ривер. Тебе нет смысла губить жизнь. Ты добровольно вешаешь себе на шею петлю с тяжелым грузом. Одетта сейчас — обуза для тебя. Тот бред, который она говорит мне по телефону — ты выслушивать это каждый день. Не представляю, как тебе это удается. Я пошел на встречу, видишь? Все бумаги даже готовы! — Звонила вам? А как часто? — Конечно, ты же сам набирал мой номер, когда она обожглась, порезалась или что там случилось с ее руками… Что-то не сходится. Ладно, мозг просто отнес эту информацию во что-то бытовое и неважное, да? С кем не бывает. — А Ута? — главное вести себя непринужденно. — Как же можно без ее ведома творить такое? Блейд закрывает папку и поднимает на меня вопросительный взгляд. — Это ее инициатива, не помнишь? О чем? О чем я должен помнить? — Она сама меня об этом попросила, — невозмутимо продолжает, — еще за несколько недель до ухудшения ее состояния. Пойми: она хочет для тебя лучшего.

-8- Капучино

Как можно привыкнуть к постоянным отелям и шведскому столу на завтрак? Легко. Капучино — как спонсор отвлечения от реальности. Лучше всякой Стороны. Предатели. Все уже давно решили за меня. Блейд ссылает свою дочь в Израиль. Знает, что я запарюсь каждый раз делать визу, но я не отчаиваюсь. Не важно, что я не сплю уже вторые сутки напролет, пока нахожусь в путешествии. Неважно, что я трачу четыре часа на бессмыслицу, хоть и забронировал самые ранние билеты на самолет. И неважно, что ноги подкашиваются, запинаются друг от друга, как заклятые враги, пытающиеся сбить меня с пути и отдалить от цели. Я договорюсь с Сарой! Ей-то до тебя, дорогая Ута, всего лишь полчаса езды на поезде — делов-то! Она будет передавать мне твои письма. Мы справимся, ты же не сомневаешься, верно? Нас теперь ничего друг с другом не связывает, даже обрученные кольца на безымянных пальцах, но это лишь условность, да? Скоро ведь…

-9- Дряной дешевый скотч

Скоро пустыня. Николь. Почему ты не подала мне тогда никакого знака? Ух, если бы я знал! Если бы я присмотрелся к Николь, вслушивался бы в слова Уты! Ух, если бы я обращал внимание на детали! Отчего ты тогда устал, идиотище? Да засунь ты свой зал и бесполезные тренировки куда-то подальше, какой сейчас от них смысл? Горечь. Теперь непонятная горечь была моей частью. Ее не отхаркнуть, не выплюнуть — от нее не избавиться. Она будет вечно напоминать о моих ошибках и оплошностях. Только пользу принесла бы колоссальную, появись она раньше. На каких-то пару лет раньше. Например, в день костра. Острая розочка бутылки, помнишь? Будь вы обычными людьми, смерть уже тогда подобралась бы к кому-то поближе. Обняла бы кого-то из четверых за плечи, и уже тогда преподала бы нам всем урок, длиною в жизнь. Только вот тогда даже и адреналин не скакнул. Чувство угрозы жизни? Какой там! Все немного встревожились, конечно, но смотрели на ситуацию здраво. Без паники и суеты. Да, все мы действительно зажравшиеся свиньи, что однажды канут в бесконечную пучину ада. Я одичал? А что сейчас? Появляется обруч и из него выходят Адам и... ты? Господи, нет, прости меня, Ута, за такую оплошность. Конечно же, это не ты. Как я мог так по-идиотски просчитаться? Ты спи, не волнуйся, пока моя голова разрывается от видений, в которых все меньше тебя. Хотя, быть может, девушка, что стояла рядом с Адамом напомнила мне тебя из-за таких же рыжевато-красных волос и больших глаз с длинными ресницами? Да, это не ты. Ты любила, чтобы глаза были накрашены так, чтобы аж черная непонятная смесь оставалась на глазах. А она, видимо, предпочитает естественность... Ты прекрасна, Ута. А эта Блейк – Чума. Появилась на белом всаднике, как уверенный в себе Завоеватель, а на деле отравила мое сознание ложными переживаниями и какими-то бесполезными надеждами, действуя сугубо из собственных принципов побуждений. Ута – Война. Устроилась игривой кошкой на рыжем скакуне, поджав хвост, а сама вокруг сеяла раздор и негодование, когда все вокруг пытались сплотиться и подружиться. Но ты ни в чем не виновата. Такая ты есть. Не было бы этой суеты вокруг Адама из-за Уты, не было бы и моего Голода. Я еле держался все эти годы на буро-черном, выгоревшем на солнце коне и пытался справиться с соблазном, видениями будущего и непрекращающейся горечью в горле. Может это послевкусие яда со стороны Блейк? Может это из-за постоянной утренней сухости во рту, когда я понимаю, что опоздал на очередную тренировку? Или это еще одни проделки Стороны? Хотя, все-таки и Адам во многом виноват. Слишком часто он ассоциировался у многих со словом Смерть. Уж его-то конь куда более хилый, чем мой. Бледный такой, еле идущий, вечно сомневающийся и оглядывающийся назад. Сам как полуживой труп, за которым следует ад. — Я знал, что вы придёте, — выдает собственный голос из будущего. Дальше пустыня, похороны, измена, а потом и конец света. Горечь, говоришь? Может она — и есть часть этого ада? Но раз это произойдет, значит, я каким-то чудом найду в себе силы, чтобы жить. А как? Где это чудо? Я вижу только ад. Варюсь в котле, а кто-то снаружи все подбавляет огоньком, чтобы все только усугубилось. Давай, еще, сильнее. По-твоему же, все для меня – мало, недостаточно. Нет, в котле не вода. Перекись. Кислота. А я – весь изранен. И жидкость не пожалеет – нарочно заползет во все щели дырявого тела и, теперь уже, сознания.