Сторона

__________________ За два дня до Попытки 207 Ривер __________________

Учись. Старайся. Люби. Работай. Живи. А потом в конечном итоге умри. Я аутсайдер в оковах придуманной обручем морали. Жертва собственной способности видеть моменты грядущих событий. Грешник и Трус. Амеба. Вместо того чтобы начать задумываться о будущем, я предпочитаю плыть по течению и просто существовать. Бояться. — Тебе страшно, Ривер? Розовые волосы, розовые тапочки с мягкими помпонами в центре и розовая туника, с уже чуть-чуть выпячивающимся животиком наружу. — Даже не знаю, Ута, — лгу. —Просто странное чувство. Нет, это не страх, скорее непринятие. Мне не нравится, как воспоминания сходятся друг с другом, переплетаются. Иногда кажется, что некоторые их огрызки вообще не имеют никакого смысла. Но это не так. — Не позволяй способности с тобой играть. Ты — личность. Ты — человек! Это твоя жизнь! Твои решения! Ищи пути, как взять способность под узду и контролировать. Я-то тоже, знаешь, могла бы страдать, если бы знала о жизнях каждого смертного и их проблемах. Но разве оно мне надо? Считывая человека, я, как-никак, переживаю. Воспринимаю все близко к сердцу. Как будто это не их жизнь, а частичка моей. Поэтому, Ривер, нам нужно держаться. Иначе очень просто в какой-то момент съехать с катушек и сойти с ума. — Думаешь, до такого может дойти? — Это тонкая грань, Ривер. То, что мы не задумываемся о значимости способностей и Стороны, еще не значит, что все несерьезно. Может, когда-нибудь и осознаем. Но не сейчас! Вон, ты заставляешь на УЗИ записаться, папе придется как-то рассказать, да и вообще… У нас же лишней комнаты для ребенка нет! Придется переезжать? Ута нежно поглаживает живот, а затем предлагает то же проделать и мне. — У нас будет дочка, и мы назовем ее Николь. Все неправильно. Смерть Николь – как точка отсчета. Причина, по которой все многолетние проблемы трещат по швам и всплывают наружу. Николь не была на моей свадьбе, а я на ее похоронах. Устраивались ли они вообще? И присутствовал ли на них Адам? Лучше об этом не думать. Да, с ней мы не общались так близко, как хотелось бы, но каждая встреча — маленькое чудо. «Знаешь, Николь, сегодня я познакомился с отцом Уты». «Сегодня я хочу сделать Уте предложение». «Сегодня я хочу жить». Ее так не хватает. Придавал ли я значения тому, что Николь всегда заполняла пустоту внутри меня? Никак нет. Казалось, что все идет своим чередом, что так и должно быть. Но теперь я понимаю, что все ее вопросы по отношению ко мне, знаки внимания, забота – все делалось бескорыстно. Без всякого подконтекста или подвоха. Просто такой она и была – искренней. Той, что всегда поможет, направит, хотя сама, наверняка, нуждалась в куда большей терапии, чем все мы вместе взятые. Так ведь, Николь? Время идет, а тем для разговоров все больше и больше… Я бы ни о чем не умолчал, клянусь! Расплакался бы, катался по полу, как детина полоумный, но теперь все бы ей выдал! Сегодня я узнал, что Ута беременна. Представляешь, Николь? А сегодня мы рассказали об этом ее отцу. Казалось, что его строгий пронзительный взгляд звучал красочнее любой брани. Но он промолчал. Пригрозил лишь, чтобы я не зевал и мух по сторонам не считал… Даже обнял меня, я очень удивился... А сегодня я впервые попробовал бельгийские вафли. Нежные такие, воздушные. Еще и нутеллу с фисташковым мороженым подали вдобавок. Я, наверное, там всю кафетерию слюнями залил от предвкушения, но оно того стоило! Я бы и Адама попросил закинуть тебя туда, чтобы угостить, и сам еще на неделю вперед попросил бы завернуть с собой… Сегодня я увидел себя в зеркале, держащего в руках белый листок бумаги с надписью: «Оглянись, все – ложь». Прибить бы себя из будущего за такие непонятные намеки, но делать нечего. Уточнял бы, что ли! Имена рядышком приписывал или, например, рисовал бы что-нибудь определенное. Но ничего удивительного. На одну загадку больше, на одну меньше – нет разницы. Только голову ломать зря и трепать нервы, а в этом нет смысла… Хотя иногда видения бывают чересчур понятные: сегодня я предал Уту. Первый, как дурак, полез к той рыжей девчонке, а она того и добивалась. Зачем? Зачем Сторона отбирает такие «лакомые» кусочки, вырванные из контекста, и показывает мне? Почему не может растолковать мне все по-человечески, разжевать, чтобы я проглотил, а? Почему она ведет себя как лицемерка?! Сегодня я узнал, что каждый из аутсайдеров умрет. Даже я. А Сегодня я понял, что и Ута скрывала от меня многое. «Держи свою способность в узде, — говорила она, как же. — Научись ее контролировать!» А сама-то? Смерть Николь – как точка отсчета. Подтверждение второе. Ута копила внутри переживания, строила из себя сильную и зачем-то умалчивала о том, что переживания и заботы абсолютно незнакомых ей людей в какой-то момент беспощадно стали лезть ей в голову. Она идет по улице и все прошлое случайных прохожих впитывает в себя, как губка. У каждого, даже у самого счастливого человечка есть то, что он никому никогда не расскажет. Часть тьмы, которую он протащит через всю свою жизнь, чтобы в итоге залечь с ней на дне гроба и успокоиться. Но теперь Уте приходится становиться свидетелем их самых сокровенных секретов и деяний ежедневно без собственной прихоти. Как я это понял? Что ж, это отдельная клоунада люкс с премиум подпиской. Однажды я притащился домой на часик во время обеденного перерыва и спросил ее: «Ута, а почему открыта дверь с выходом на веранду? Холодно ведь». Нужно было видеть ее лицо. То, как она стала вилять своим невидимым кошачьим хвостом и неловко пыталась преградить мне путь. Тюль развивался на ветру, игриво зовя за собой тяжелые ленивые бежевые гардины. И я вспомнил, что по четвергам обычно к нам приходит убираться домработница. Когда я заглядывал на ланч, то она всегда бросала свои дела, чтобы поздороваться со мной, но в этот раз… Я бросил взгляд на кухню: аккуратно сложенный бюстгальтер огромного размера, чулки, джинсы, пальто, брошенное на комоде — все лежало на своих привычных местах. Она действительно была где-то тут и… — Все всегда счастливы! Все! — толкнула меня Ута. Не сдавалась: пыталась все защитить свою позицию, но как-то неубедительно. — Мертвая Николь, Адам, все! Смеялись и шагали в пропасть с улыбками на лицах. И ничего! И ты будешь счастлив с той молоденькой рыжей из собственных видений. А я... — подошла, прижалась к груди, принялась мять своими лапками голубую офисную рубашку. Нервно игралась с тканью. — Да чего я... мой удел, видимо, гнить в земле вместе с той девочкой, которую так просто укокошил Адам... И плевать, снаружи, или внутри... Я молча обошел расстроенную Уту и ступил на веранду. Нет, ну мало ли что! Может, эта милая женщина решила вымыть стекла снаружи и сейчас там и сидит? И просто не услышала мой звонок в дверь? Но нет. Это были звуки суеты: под окном нашей квартиры начинали собираться зеваки, что-то бурно обсуждая и периодически поглядывая наверх: как раз в мою сторону. А я смотрел вниз, пересекаясь с кем-то из соседей взглядом, и не мог понять: почему они чуть ли не хороводы водят возле бездыханного тела нашей помощницы по дому? Почему от ее головы простиралась полоска, кровавым водопадом стекая с бугорка куда-то в трещину асфальта? Вернулся в дом и попросил Уту объясниться. — Она слишком громко вспоминала своё прошлое. И часто в открытую косилась на задницу моего папочки. Пришлось заставить ее молчать. — То есть? — кошка сжалась. Да, таких не бывает — маленьких пушистых комочков с розовым окрасом, но меня-то не обманешь. Ута — не плюшевый игрушечный котенок, а настоящий. — В глаза мне смотри. Дернулась. — Я скинула ее с седьмого этажа. В ответ я только и смог, что усмехнуться. Приобнял Уту за плечи, усадил непоседу на диван. К себе на коленки. — Да я вижу-то, господи! Не слепой, — когда я поглаживал ее по голове, она не мурчала, а нервно дрожала. — О другом спрашиваю, золотце. Чего же ты ждала-то? Почему не перемотала время? — А смысл? — в глаза смотрела. Хотела не соврать, а расположить меня к себе. — Возврат же не исправит ее поведение. Ничего от этого не изменится... — Хорошо, моя царапка, давай тогда подумаем, — уложил ее на спину. Она целовала мои пальцы, кольца и взбухшие вены на руках, когда кто-то чересчур нетерпеливый начал таранить кулаками в дверь и ломать наш противно пищащий звонок. — Слышишь? Сейчас они ворвутся сюда, будут тебя допрашивать. Возможно, был свидетель, который все видел. Возможно, они и сами найдут синяк на теле той женщины, твои отпечатки. Как-никак, они поймут, что это сделала ты. — Я не виновата, что в последнее время люди попадаются очень «громко-мыслящие». Другое дело — ты! — поднялась. Запрыгнула на меня, словно пума на дерево, все пытаясь загладить вину. — Ты — всегда ты. Молчишь. — Ты хочешь в тюрьму? — Я хочу привлечь твое внимание. Правильней бы поступил, заставь я ее исправлять этот поступок самой, но не сдержался. Сам вызвал обруч и, не прекращая ее обнимать, ступил под спасательный венец оранжевого цвета. Внутри — тьма. Снаружи тоже. А я так и не научился правильно вести себя с Утой. — Здравствуйте, Ривер! — приветствовала меня добродушная женщина, на чье разбившееся тело я смотрел еще совсем недавно. — Добрый день, — улыбнулся, потянулся за шарфом и за щеткой для ботинок. — Пожалуй, пообедаю на улице. Обратился к Уте, а в ответ поймал равнодушное: — Ага. Сегодня после этого «Ага» я как дурак вернулся на работу и просидел на заднице еще четыре-пять часов. Домой не торопился, а зря. Что, уже осуждаешь меня, Николь? Погоди, я даже шарманку еще крутить не начал! Достойно простоял в пробках, нарочно не объезжая другие машины, когда была возможность. Нарочно замедлялся, когда зеленый свет светофора только начинал мигать. Нарочно долго поднимался по ступенькам, обойдя лифт стороной. Нарочно топтался у коврика с надписью «Willkommen» противного шрифта ядрено-желтой вышивки. И чего-то выжидал. Наверное, времени. Чтобы смерть деликатной пижонкой явилась ко мне и затащила в пучину ада. Наивно полагал, что даже кипящий котел не пробьет меня на эмоции. Не поможет даже боль? Дверь. Стою, и всматриваюсь в каждый миллиметр, где начинает отходит лак и штукатурка слева. Боюсь постучать. Каждый раз стою так все дольше и дольше. Кажется, что однажды даже не осмелюсь войти, а развернусь и побреду куда глаза глядят. — Я дома. Снова открыто: кто-то опять не посчитал нужным задвинуть засов и шевельнуть защелкой. В набранной ванной плавает подключенный к розетке тостер, катаясь на искусственных волнах. На полу не постелено полотенце для ног – вижу брызги, что простираются заметной капельной дорожкой и кочуют из одной комнаты в другую. Следую зову душ безудержных пиратов с прошлых жизней – да это же интерактивная карта передо мной! Шагай, да не поскользнись, проверь свой вестибулярный аппарат и способность маневрировать! Почувствуй себя Тарзаном на лианах, безумным Максом, Киану Ривзом в «Матрице»! Но вижу кровь на линолеуме, а затем и на кафеле кухни. То, как красная жидкость смешивается с каплями воды и приобретает мутноватый оттенок. — Ута? Она улыбается. Нарезает клубнику на маленькие кусочки, что-то напевает себе под нос и тянется за упаковкой деревянных шпажек на полке, пока я пробираюсь к ней через дебри лжи, недопонимания и недосказанности. Мои носки вляпываются в небольшие розоватые лужицы, что вырисовывают живописные узоры Ван Гога. А я стою, и не могу пошевелиться. Смотрю на брошенную в таз окровавленную тунику возле стиральной машины. На столешнице: какие-то ножи, скальпели, канцелярские резаки и ржавые гвозди. Поверх — лениво брошенные грязные тряпки, что никак не скрывали место преступления и все то, что творилось здесь еще совсем недавно. Смотрю на свою жизнь: ты доволен, Ривер? Кажется, обруч сам дает о себе знать — уже на подсознательном уровне. Я вызываю его снова и снова, меняю свое местоположение, время Уты, свое время, бегу, как сумасшедший с работы домой, отматываю пять, шесть, десять, двадцать часов назад — все бесполезно. Обруч. Обруч. И еще раз обруч. Стрелки часов: секундные, минутные — все, кажется, направлены на случайную цифру, чтобы не помочь разобраться со временем, а наоборот запутаться. Я возвращаюсь назад раз сто, но живот Уты так и обтягивает эта ядреная туника розового цвета. — Ты убила моего ребенка. Падаю на пол. Хватаюсь руками за длинные волосы. Слез нет, от этого становится стыдно. Но горечи как никогда много. Она душит мое горло, разрывает перепонки и снова, снова и снова капает в меня этот отравляющий яд вперемешку с разъедающей кислотой. А Ута все смеется. — Представляешь, если кинуть подключенный к розетке тостер в ванную, то ты не умрешь! В фильмах всегда врут! Как идиотка пролежала с ним минут десять, лучше бы пенку добавила или ароматную бомбочку! У меня аллергия на клубнику. На все красное, бордовое и розовое. Клянусь, я перерою весь этот дом, пока не выкину все, что связано с палитрой этого цвета. — Что же ты за мать-то такая? — каждый говорит о своем — меня это раздражает. Но я встаю, хватаюсь руками за яркую ткань, от которой так и тянет блевать, и стискиваю ее прямо у горла Уты. — Мы же хотели назвать дочку Николь! Ты же согласилась! Пощечина мне. Сломанный ноготь карябает похлеще длинного. Кошка не в настроении. — За что ты так со мной-то? — я давно отравлен. Смеюсь, потому что понимаю, что не поможет ни противоядие, ни любой рецепт от врача. — Что я тебе такого сделал? Это как надо ненавидеть человека, чтобы пойти на такое?.. Нет! Я хватаю пульт от телевизора и, улыбаясь, рефлекторно кидаю его куда-то в сторону: Ута уворачивается, а устройство летит точно в экран плазмы. На нем теперь зияет огромная трещина — а хорошенько так запульнул. — Это сколько тебе попыток потребовалось-то, а? — брызги слюней эмоциональности летят в разные стороны. Всего трясет. Одно слово и, кажется, что я способен сделать с ней то же, что и она с такой легкостью учинила с моим ребенком. — С тостером не получилось, так ты чего, резать все места после этого сразу принялась? Ута теперь не шутила. А ее серьёзный взгляд, направленный куда-то мне в грудь, выбивал из колеи. Подходит ко мне вплотную — не боится. Она знает мое тело. Знает, где нужно погладить, чтобы я за какой-то миг успокоился и откинул все проблемы на второй план. Но я напрягаюсь, отхожу на шаг и жду объяснений: — А мне ведь казалось, что у нас все хорошо. Ответь на один простой вопрос: за что? Она запрыгивает на меня. — Ты никогда не смотрел на меня так, как он смотрит на неё. Приговор первый. Как правило, за таким выражением должно последовать еще, как минимум, пять. Она виснет на мне всем своим весом, царапая щеки и сразу же запечатывая незаметную ранку собственным языком. Влажно. — Никогда. Свадьба, кольцо, ребёнок — всё не то. За тебя нужно бороться. Хвататься и не упускать, а то вмиг другие рванут и разберут на части. А она всё извивается на мне. Кошачьими когтями закрепляется на шее, и змеиной грацией теперь уже ногами оборачивает мою спину. — Знаешь, как было непросто? — легкий укус в шею. — Знаешь, сколько пришлось вкалывать, чтобы ты обратил на меня внимание? Думаешь, всё — твоя инициатива? Думаешь, все твои «первые», как ты считал, шаги, — действительно первые?! Но я молчу. Кто я такой, чтобы убеждать ее «правдивые» домыслы? Она невменяема. Бред сивой кобылы — и тот прозвучит адекватнее. — Я знаю таких, как ты, — не унимается. Все карабкается на мне, как будто я — ее личный Эверест. — Хищник! Тебя ни в коем случае нельзя хвалить, подлизываться или потакать — ты только голову выше задерешь! Ты обращаешь внимание на подобных себе! Лучших! И не дай бог я бы показала в самом начале, что к тебе небезразлична, так ты бы и интерес ко мне весь сразу потерял! Ох-ох, да мы-то и встречаться начали только по моей прихоти! Я все спланировала, каждое действие и… — Ага, да из тебя манипулятор, как из меня чирлидерша в мини-юбке. Хватит, Ута, это просто смешно. Она отвешивает мне легкую пощечину. Опять. Небось, понравилось. Спускается, опираясь на мое костлявое тело. Отходит. И наступает тишина. Обычно она слаще, чем те самые бельгийские вафли, которые я ел, теперь уже, наверное, вечность назад! А сейчас противней запаха токсичных отходов. — Ты никогда не давал мне себя прочитать. Ни-ког-да. Об Адаме я всю его подноготную сразу раскопала, стоило мне мельком на него взглянуть, но ты! — театрально хлопает в ладоши. — Ох, ты! Не-е-ет! Ты закрытая задница. Все из тебя нужно по миллиметру высасывать, и то! Ты всегда нехотя ответишь и переводишь тему. Ты не любишь рассказывать о себе. Почему?! Все же любят! Им только вопрос задай об их жизни, так они ведь и не заткнутся! Головой упирается в стенку. Так, как будто сейчас начнет драть когтями обои. — Может тебе есть, что от меня скрывать? Это из-за Николь, да? — Ты сошла с ума. — Ты после ее смерти весь сам не свой. Весь ты какой-то рассеянный, несфокусированный овощ. С чего бы, Ривер? Ты же закрывал глаза на всю ее жизнь, не интересовался ее проблемами, невзгодами, заботами. Что же изменилось? — Хватит, Ута. — Но я ведь предупреждала на счет Адама, чего сейчас-то удивляться? Не раз! Или тебя мучает чувство вины? — Я устал. Смерть Николь – как точка отсчета. Подтверждение третье. Я закрываю Уту на ключ, а сам выбегаю на улицу. Даже глоток свежего воздуха душит. Я все еще в клетке. Внутри тюрьмы «Шоушенка», не в состоянии выбраться. Разблокированный телефон в дрожащих руках, холодные кольца. Открываю контакты и нахожу тот номер, на который, казалось, никогда в здравом уме первым не позвоню. Даже в день его рождения. Я решаюсь, и он отвечает быстрее, чем звучание второго гудка. Что ж, да будет так. Пусть со своей избалованной девочкой разбирается ее отец.