скрась моё свободное падение

Он ему снился. С той поры — постоянно. С двадцать первого числа, со вторника, дня Марса, бога войны (Уилл крупно разругался по телефону с плотником, который вот уже третий раз переносил сдачу нового мольберта); в среду, день Меркурия, бога обогащения (ему наконец-то прислали остаток выручки с заказа, чёрт бы их побрал, Уилл больше никогда не свяжется с этим издательством); в день Юпитера, в громовой сырой четверг, из-за которого в мастерской свернулись листы ватманов, ныло в переносице и мокла от духоты спина; в пятницу, день Божьего сотворения и вечера соблазнительницы-Венеры, когда он сполз пьяным на подушки после трёх часов в пабе с Джонатаном, обмывающим приглашение на крупную съёмку для «Glamour»; в субботу и воскресенье, дни без дел, дни трезвой головы, дни подготовки к трудным будням, дни перед началом новой жизни. Майк не выходил из его головы неделю. Снился их импульсивный поцелуй, который Уилл позволил, потому что стало интересно — вот так просто, детское любопытство, оживут ли глаза Майка, если его взять и поцеловать, снилось его выражение лица с ракурса сверху-вниз, когда Майк стоял на коленях и целовал ему родинки. Его руки, холодные, действительно каменные, действительно — словно его касалась живая статуя Адониса, но от её безжизненных прикосновений крыло сильнее, чем от горячего бодрящего кофе или нагретого камина. Его скуластое лицо, прижатое к его мягкому и округлому, с лёгкой щетиной под носом и тяжёлым сигаретным дымом, остывающим на кончиках волос от измороси ноябрьского дня. Понедельника, дня Святого Духа, дня, который должен стать точкой отсчёта… Для чего? Уилл не хотел признаваться себе в том, что очень ждал звонка. Не мальчик давно, знает, конечно, как это бывает — постель, неловкий поцелуй с утра и «ещё увидимся», где «увидимся» как бы спотыкается, как неправильно взятая нота, отстаёт и безнадёжно опаздывает за первым словом, а вскоре пропадает из разума насовсем. А это значит, что какими бы ни были его сны, их лучше всего забыть, пока они не забылись сами. Это — иллюзия самостоятельности, но с ним по-другому и не бывает. Он, может, и романтик, но не идиот. И Майк Уилер уж точно не из тех, кто перезванивает, и ноты он всегда берёт идеально; Уилл вновь в этом убедился, когда по радио Робин Бакли оптимистично возвестила об анонсе его небольшого рождественского турне, служащего своеобразным промо к грядущему альбому. Но правда в том, что (иллюзия самостоятельности — первое слово не выпадает из строя мелодии и держится, как утопающий за соломинку) Уилл ждал нового сна и в понедельник, и во вторник, и в субботу и воскресенье. Ждал увидеть огромные глаза-бездны, полные губы, пятнающие его шею сиренево-алым что холст смоченной в гуаши ваткой, ждал венозный узор на бледной коже — разводы чернил на молоке — его рук, хватающих его талию, словно утопающий последнюю соломинку. Потому что это было красиво, как во сне; это вдохновляло его на новые работы — он уже отправил пару эскизов знакомому директору галереи, уже получил три жирных заказа сверху. Потому что это было ярко, очень по-настоящему, возможно, самый реалистичный и живой экспириенс, какой он когда-либо знал. И потому что Уилл — грёбаный идиот. Однако Майк не торопился из красивого сна стать реальностью. Не звонил, не писал, всё больше казался — его рот, руки и глаза — сном, чем явью. А потом, посреди ночи, случается звонок. — Привет. — Здравствуйте, студия Байерса… — Это Майк. Уилл весь обращается в слух — выпрямляет спину, упирается рукой в засмоленную ночью стенку и прикрывает глаза, сосредоточившись на хрипе по ту сторону трубки. — Привет, Майк. Ты поздно. И это всё — после, сколько, недели абсолютной тишины. Ты что-то поздно. Ты в порядке? Привет. — Прости, я… — треск, а за ним — гнетущее молчание; он надолго умолкает, не подавая признаков своего существования на той стороне телефонной линии, а Уилл стоит и слушает тишину — свою или Майка, он так никогда и не разобрал. По правде сказать, если бы Уилер сбросил трубку, Уилл бы продолжил стоять и под звуки гудков, прокручивая в мыслях эхо первой весточки за эти дни. «Привет. Это Майк; Ты поздно». То ли сон, а то ли видение. — Что-то случилось? — наконец нарушает паузу Уилл. Голос звучит на удивление спокойно и собранно. — Нет. Да. Как ты? Уилл играет кончиком ногтя на указательном пальце с отошедшим заусенцем на большом. Боль немного приводит ум в порядок, и он отвечает: — Я в порядке. Спал… вот, — он неловко хихикнул, однако в ответ смеха не раздалось. Майк мычит и натужно выдыхает. — Прости, что разбудил. Я просто… Я думал… Нет, не так, — Майк выругивается; раздаётся гулкий стук на фоне, чего-то стеклянного обо что-то деревянное; чего-то жидкого обо что-то полое. — Я не мог уснуть, потому что думал о тебе. Дежавю, скажи? И правда что дежавю. Они уже говорили вот так, накануне Того Понедельника, теми же словами, с тем же приостановленным пульсом под сонным дыханием и то же боясь незнамо чего. Интересно, с Майком всё всегда — уроборос? Интересно, снится ли Уиллу этот разговор так же, как всё до этого. Он растерянно тянет: — Э-эм… — Это очень тупо, я знаю. Но все эти дни я доделывал альбом и моя голова была забита только работой, а сегодня, вернее, со вчера на сегодня, я закрыл глаза, чтобы найти спокойствие… А там ты. И всё. Уилл отвечает ему долгим свистящим дыханием в трубку. Так дышат люди перед тем, как сорваться с летящего вертолёта, держась за парашютное кольцо. Неуверенно. Может быть, оно раскроет парашют. Может быть, он встретит лицом асфальт. — У меня на носу турне, — продолжает Майк, его голос чуть дрожит под встреченным в трубке молчанием. — Я бы хотел… М-м, встретиться. Перед тем, как уеду. Попрощаться. — Когда? — Уилл едва не захлебывается этой надеждой. Недели ожидания и самобичеваний сжались в точку и лопнули с громким «бам». Как воздушный шарик, проткнутый ребёнком. Как чьё-то никудышное старое сердце. Он кожей чувствует, как Майк весь подбирается и превращается в сплошную ломаную линию. Он знает его так мало, но уже знает пальцами мурашки на его костлявых рёбрах, кисточкой может вывести с точностью до дюйма изгиб взволнованных открывшимся шансом бровей. Господи. То ли сон, а то ли проклятье. — Можно завтра, Уилл. Удобно? — Вполне. Я освобожусь к девяти, если для тебя это не слишком поздно… — Смеешься? Я по восемь месяцев сна не вижу, не парься вообще, — Майк хихикает сипло и как-то совсем по мальчишечьи. — Тогда отлично. Знаешь дайв-бар «Миднайт» на пересечении Седьмой и девятой? — Да. — Моё любимое место. Там подают замечательные луковые колечки, могу объедаться ими часами, — Уилл улыбается, но сразу прячет улыбку невесть от кого. — Черт, не знаю, зачем я это говорю. — Я закажу тебе столько колечек, что в Эл-Эй наступит их дефицит, — фыркает Майк и Уилл смеётся в комнатную ночь уже без опаски, чисто и звонко. — Мне нравится этот звук. — О, ты сейчас что-то слушаешь? — Уилл вжимает трубку в ухо, надеясь уловить по ту сторону Радиохед, Нирвану или что сейчас на слуху у обитателей рок-сцены. Но слышит он только Майка. Стук его сердца. Шорох его дыхания. — Да. Слушаю. Майк молчит очень долго, но не потому, что не хочет говорить. Наверное, когда всё в мгновение становится настолько реальным и честным, как никогда и ни с кем ещё не было, слов необязательно. — Уилл. — Да? Он возится на той стороне, мешкает, словно на подгоне, словно помня, что он в опасной близости, а может, боясь навязаться. Ясно только то, что его следующие слова звучат спешно и напугано: — Мне пора. Эм, мой менеджер… ну, он мне зад прочистит, если я снова явлюсь на съемку невыспавшимся. Извини за звонок. Спасибо, что ответил. — Всё в порядке, — удивляется Уилл. Майк будто бы торопился, будто сам этот звонок является для него одним большим риском; может, их прослушивали журналисты или вроде того? — Эм… Спокойной ночи, полагаю? — Да, да, тебе тоже… Погоди, можно… можно вопрос? — Конечно. — Ты видел меня? Когда закрывал глаза? Уилл смотрит в окно. Ноябрь чёрный, туманный и с прожилками неонового Лос-Анджелеса. Он похож на испуганного инопланетянина, прячущего свои таинственно мерцающие телеса под покровом темноты. Он похож на безвкусно накрашенную, замерзшую шлюху в маленьком чёрном платье. Уиллу хотелось закрыть глаза и не видеть этот ноябрь, самый неживописный месяц в его жизни; но закрывая глаза, и в понедельник, и во вторник, и в дни Венер, Юпитеров и прочих богов он видел одного и того же пришельца. Он жил в нём. Он питался им. Он нашёл в нём всё и потеряет, наверное, столько же. Видел ли я тебя, когда закрывал глаза? Я видел тебя в чужих кривых коленках и обтянувшей худые руки кожанке. Я видел твои глаза в дыме курящего прохожего возле спуска в метро. Я видел твои голубые вены в русском гжеле, когда поехал по работе на выставку искусства постсоветских стран. Мне не нужно спать для встречи с твоим лицом, хотя когда сплю, я тоже вижу. Наверное, я схожу с ума. — Наверное, я схожу с ума. — Это значит «да»? — Когда ты спрашиваешь с такой надеждой, мне становится немного страшно. Майк тянет паузу, вздыхает и вроде бы, Уилл чувствует, понимающе улыбается. Уилла накрывает странным неопознанным чувством вины, и он уже было открывает рот чтобы успокоить парня, однако тот прерывает: — Тогда не стану пугать. До встречи, да? — Я… Да. Угу. — Спокойной ночи. — Спокойной, Майк. *** Уилл до последнего думал, что Майк не появится. Забудется в работе или пьянке, в своей какой-то далёкой жизни, до которой муравьиным будням Уилла никогда не дотянуться. Но Майк приходит. Сидит за липкой барной стойкой, мешает рукой минералку в стакане для виски, морщит свой широкий белый лоб и дует обветренные губы — недовольный и какой-то кисло-серый. Наверное, с похмелья. И всё равно такой красивый, что захватывает дух. Уилл осторожно трогает его плечо, и Майк вздрагивает, резко оборачивается. Колечки волос забавно подпрыгивают. — О, — только и выдыхает его рот. А после улыбается Уиллу криво, осторожно и не достигая той улыбкой пустого взгляда. Уилл садится рядом. Мандраж предвкушения встречи, теснящий его грудную клетку весь путь до бара в такси, стихает враз, оставляя после себя тоскливый дымок. Он испытывает странное потаенное одиночество. Почему-то хочется подшутить и спросить бармена: «а не сижу ли я сейчас здесь один, скажите, будьте любезны?» Может всё потому, что Майк снова пустой и далёкий, бесчеловечный и недосягаемый, как великое космическое тело. Может потому, что они совсем скоро расстанутся, не успев толком встретиться. — Привет. — Привет, Уилл. Рад видеть, — он подзывает бармена и участливо глядит на Байерса. — Позволишь угостить? Луковые колечки, как обещал, — он косит уголком губ вверх в подобии дружелюбной усмешки. Уилл со смехом вздыхает и кладёт локти на стол. — Пожалуй. Ты просто обязан заценить их магические свойства. — Да? — Ага. Джонатан с похмелья только ими и оправляется — ни один активированный уголь так не вставляет, как колечки мистера Пега. — Черт, неужели по мне так заметно? — Совсем немного, — успокаивает Уилл. Майка выдаёт не столько потрёпанный вид, сколько пустые глаза. — Это просто… Помогает мне оставаться в сознании во время работы, — он отчего-то пристыженно чешет затылок. — Ты не обязан объяснять. Что-то в Майке от его примирительного тона будто ломается, скукоживается, и эта ломаная линия на сердце проявляется морщинками на его лице. Майк прячется во втором стакане, поданном официантом, делает глоток. Второй ставят подле Уилла, там что-то сладкое и пахнущее ликёром. Следом идёт блюдце с колечками. — Я… — Майк начинает не сразу, спустя два колечка и три глотка, под гудение вентилятора на шкафу с бутылками за барменом и рокочущий голос Мадди Уотерса. — Я бы хотел звонить тебе. В эти месяцы. Ну, пока я в туре. Уилл старается сохранять спокойный вид, не показывая, что от его слов в подреберье сердце выплясывает все допустимые и не- кульбиты. — О… Хорошо. То есть, я буду рад. Если только это не будет отвлекать тебя от работы. Майк издаёт странный полузадушенный смешок и смотрит на него своими глазами. Они на цвет как ониксы, но не лёгкие и не сверкающие. Это чернота, которая обволакивает и его, и его окружающих. Но Уиллу нравится. Притягивает. — Поверь, меня сложно отвлечь. Я многозадачный парень. По крайней мере, так мне нравится о себе думать. — Работа артиста непроста. Говорю как художник. Только в моём случае я хотя бы могу спрятаться от людей, — Уилл протягивает ему луковое колечко, и Майк, шутя, вытягивает палец. Уилл посмеивается и надевает на его длинный безымянный (невольно вспоминая, как эти пять бледных пальцев смыкались вокруг его…) солёное кольцо. Майк благодарно кивает, кудряшки подпрыгивают. Откусывает от колечка, слизывает с полных губ солёную присыпку вместе с каплями напитка. — А тебе приходится всегда быть на виду, всё делать под надзором, чтобы люди чувствовали эту… странную связь с тобой, и верили в твоё творчество куда охотнее. — Работа артиста. Почти как работа шарлатана, — ухмыляется Майк. — У тебя любопытный взгляд на торговцев личиком вроде меня, Байерс. — Прости. Я не хотел задеть. — Нет-нет, всё правильно. Всё так и есть. Но я знал на что иду, и я хотел этого. Я не… могу что-то создавать в одиночестве, тупо в стол. Понимаешь? Я хотел рассказать что-нибудь людям, но, очевидно, многого не расскажешь, если собираешься тупить в одну точку и прятаться ото всех, — он пожимает плечами и уже не задумываясь берёт следующее луковое колечко. — Мне нравится это. Местами. Турне прикольные: энергия людей, отдача в зал и от зала… Но моя любимая часть идёт после них, когда я занимаюсь черновиками в номере отеля или в концертном автобусе. Обычно рядом со мной Малкольм или ребята из сессионной группы, или звукари, боже, да я даже водителя достаю… — Тебе нравится когда тебя слушают. — Мне нравится когда меня слышат, — поправляет с улыбкой Майк. — Поэтому, я, эм… хотел бы поддерживать связь. Ты… интересный. Возможно, один из самых интересных людей, что я встречал за всю жизнь. В заведении звенит посуда, смеется и тихо болтает редь посетителей, пахнет алкоголем и сандаловым деревом. Уилл задумчиво смотрит на маленький телевизор над баром: новостные сводки, колонка сплетен — с кем-то поссорилась Кортни Лав, с кем-то подрался кандидат в мэры, кого-то поймали с кокаином в бардачке. Жизнь идёт, и все смотрят, смотрят, жрут поедом одну сплетню за другой. — А когда заканчивается твоё праздничное турне? — В начале февраля. После китайского нового года, примерно, — Майк цедит воду из стакана, его мальчишеский озорной взор, который Уиллу нравится ещё больше, останавливается на лице собеседника. — Хочешь, привезу тебе по ёлочке из каждого штата? — Господи, у меня в студии нет места даже для кровати, Майк, — смеётся Уилл. — Так я не про ростовые, — отвечает Уилер смехом, — про эти, ублюдские-карликовые, знаешь, для офисов? Когда я был в Шайенне, то на местном бульваре зашёл в магазин, аж целый магазин с такими фиговинами! Всех цветов, дизайнов и видов. Там была даже ёлка в форме силуэта Элвиса Пресли. Хотел взять её, но забыл. — В детстве мы с Джонатаном всегда старались срубить живую ель, — лицо Уилла обретает выражение тёплой ностальгии. — Мы жили на окраине, лес буквально начинался с нашего заднего двора. Хотя я не очень любил это дело, жалел деревья. Но маме нравилось, чтобы Рождество было классическим: еловые колючки, запах зимнего леса, вот это всё… Мандарины, индейка, и прочее. У нас не то чтобы хватало денег на красивый ужин как из рекламы, но нам всегда было весело. Брат ставил старые пластинки Синатры, и тогда… — Да, тогда всё было совсем как в кино. Они говорят ещё некоторое время. Майк, неожиданно откровенный, рассказывает о своей семье — оказывается, она у него большая. Отец, мать, две сестры, одна успешная журналистка и фем-активистка, вторая этой осенью перешла в старшую школу. Его семья всегда была зажиточной, объективно — крепкий средний класс, но для Уилла, выросшего в другой обстановке, рассказы о поездках на Гавайи каждое лето и в Калифорнию на весенних каникулах ощущаются как рассказы ребёнка голливудской звезды. В доме Уилеров праздники отмечают пышно: Карен, мать Майка, умеет готовить и обожает это делать, и в этом плане они с Джойс похожи. Разве что у Джойс никогда не хватало времени на шикарные обеды, — она работала, и по большей части мальчики учились готовить самостоятельно. Но иногда случались хорошие дни; Уилл бережёт эти дни, пропахшие еловыми ветвями и стужей, как зеницу ока. — Когда я только учился играть на гитаре, мать сходила из-за меня с ума, — фыркает Майк и копирует голос Карен: — «Ма-а-айк, прекрати немедленно, иначе мы все здесь оглохнем! Соседи начнут жаловаться! Майкл!» Уилл улыбается его историям, слушая и внимая, словно уютное праздничное кино. Ему хочется знать Майкла, а не рок-звезду с больными глазами и похмельем. Ему хочется узнать мальчика, который бренчал на гитаре и лопал струны неумелыми пальцами, чертыхался, начинал заново, из чистого упрямства не желая сдаваться и достичь своего; подростка, который под покровом ночи в своей комнате впервые попробовал травку в тайне от родителей, найдя ту аккуратно скрученной в косметичке старшей сестры, и написал под этим делом «самую разгромную кампанию D&D в своей жизни»; парня, с упоением гонявшего всё студенчество в своем поцарапанном Валкмане самые редкие и хреново записанные демки «Corroded Coffin» и до сих пор носящего у себя дома футболки с лицом Эдди Мансона. Этот мальчик заслуживает того, чтобы его слышали, думает Уилл. — Я никогда их не слушал, — качает головой Уилл на вопрос о «Гробе». — Ты знаком с Эдди? — Чёрт возьми, я бы хотел, — посмеивается Майк, его скул касается слабый румянец. — Но мы работаем в разных направлениях, плюс, в последнее время он реже появляется на людях из-за беременности жены. Но, может, когда-нибудь… Майк говорит ещё немного — чем дальше он раскрывается, тем более он болтлив, и это очаровательно. Через несколько минут Уилл смотрит на часы. — Почти полночь. Ты не спешишь? Майк хмуро смотрит на его запястья, потом на собственное, и морщится. — Вообще-то, желательно выспаться. Вставать в четыре утра… — Тогда позволь, провожу? — Уилл улыбается несмело. Последнее луковое колечко опускается на ладонь Майка, и вместо того, чтобы съесть его тут же, Майк зачем-то бережно кладёт его, обёрнутое салфеткой, в карман. Они идут пешком по городу. Улицы заполонены сырым неоном луж, бликами вывесок и фонарей, спешащими откуда-то куда-то людьми и гудением вездесущего железа автомобилей. Даунтаун студит кости ноябрьским ветром, но Уиллу впервые в жизни не так и холодно на этих дорогах. Майк же греет узкие ладони в карманах пальто, рассказывая с путанными неловкими паузами маленькие моменты из своей звёздной жизни; Уилл слушает его, не перебивая. Он ничего не обещал, но он молчит. Слушает. У маленькой зелёной гостиницы на пустой улице — странно, Уилл ожидал пятизвёздочный отель или стеклянный небоскрёб с пентхаусом на фамилию Уилер, — они останавливаются, застенчиво поглядывая друг на друга, как школьники перед последним звонком. — Спасибо за вечер, Майк. С тобой время летит незаметно. — Взаимно, Байерс. Пауза. По шоссе проезжает шумный бьюик, скрежеща шинами по мокрому асфальту. — Ну, удачи в турне? — С-спасибо. Удачи, эм, с рисунками?.. — Да уж, мне пригодится, — хихикает Уилл. Майк кривит губы. Вид у него вновь потерянный, в косом свете фонаря он кажется совсем маленьким, ещё меньше мальчишки из историй о детских кампаниях D&D. — Я правда рад, что познакомился с тобой. И всё, что произошло… — Уилер кусает изнутри щеку, неловко подбирая слова, вся его мимика живая, жесты нервные, дёрганые, он весь как оголённый провод, шипящий и плюющийся искрами на Уилла. — Я об этом ни на секунду не жалею, понятно? — Да. Я тоже, — выдыхает Уилл. Майк кивает, шаркая ботинком по камушку, и делает шаг, намереваясь пройти мимо него в гостиницу. Предлагает заказать такси, но Уилл отмахивается, говоря, что поймает по дороге. — Хорошо. Тогда… приятной ночи, Уилл. — И тебе, — он пропускает Майка и уходит, но на полушаге останавливается и оборачивается с доброй улыбкой. — Буду ждать звонка. Майк останавливается с поднятой рукой, зажавшей пальцами в соли лукового колечка ключи. В следующее мгновение он пересекает жалкий ярд между ними, и Уилл чувствует его ледяные ладони на своём затылке, а губы — на губах, после чего без лишних мыслей, слов, опасений и предупреждений, хотя последние и сигналят мэйдеем в подкорке мозга, позволяет утянуть себя за высокую входную дверь, в тепло гостиницы и чужого номера, на оставшиеся четыре часа до рассвета. Больше не сон, и никогда не видение.