скрась моё свободное падение

То, что прежде с нами было, ныне опустили мы на дно. Ныне нет никого, кто молил бы пением. И никого не спутать с темнотой, в зеркале твоем и меня больше нет. Одни лишь шаги шаги шаги сквозь твое сердце. Одни лишь ножи ножи ножи сквозь твой глаз Пауль Целан. .

20 ноября, понедельник, 1995. 4:15 утра. — Это не попса, — хрипло смеется Эдди Мансон с экрана телевизора. — Это, мать твою, Мадонна! — Но это поп-музыка, — возражает интервьюер. Изображение идет волнами, телик старенький, кассета, прости господи, тоже не новая. Типичные помехи для VHS. — Попсой может быть что угодно, включая металл, если это бездушная поделка с целью набрать себе сучек, денег и наркоты. А когда песня идет отсюда, — он стучит по затянутой в кожанку груди, — это не попса. Даже если по всем параметрам это поп-музыка. Ты понял меня? — Наверное, — неуверенно тянет интервьюер. Майк пересматривает этот отрывок уже десятый раз, нервно постукивая пальцем по бумаге перед собой. Ни строчки. Ни одной строчки уже третий месяц. Наркота — не помогает, секс — мимо, бесчисленные часы проведенные за романами и фильмами — нихуя. Макс говорит, надо дать себе отдохнуть. Но какого черта? Майк отдохнет только в гробу. Его никогда не бросал собственный язык. Ему было что сказать с раннего детства. Он никогда не переставал писать. Компании для ДнД, маленькие рассказы, позже — стишки и стихи. Потом песни. Где все сейчас? Иногда он думал, что исписался. Думал, прошибаемый ледяным потом, что это конец. Что больше ничего не будет. Никогда и ни за что он не встанет среди ночи, чтобы записать лихорадочно пару строк. Что он больше не презентует новый, настоящий альбом. Что он теперь всегда будет петь попсу. Для него не составляет никаких проблем срифмовать что-то даже сейчас. Но это пустое, ненастоящее. Не его. Он пустой. Его второй альбом, который уже практически готов, и должен выйти на днях, сделан на «старые» треки. И у Майка всегда в загашнике очень много, он пишет больше текстов, чем успевает создать инструменталов. Ему страшно, что однажды этот запас может закончиться. Майк перематывает интервью на минуту назад. И еще раз. И еще. Эдди Мансон хохочет, скаля белоснежные зубы, присыпанные зернистыми помехами кассеты. Ничего. Майк встает из-за стола и начинает нервно расхаживать по комнате. Он чист два дня. Его ломает. Из его пустой, бесполезной башки не идет ни строчки. Он не может спать, но и не спать для него невыносимо. Из тетради от резкого движения выпадает что-то, на что Майк запоздало обращает внимание. Желтоватая бумага, черный карандаш, отпечатки графита, смазанного пальцем. Заветные цифры. Ему в голову шибает воспоминание почти трёхнедельной давности: огромные глаза, закушенная губа, «Я Уилл Байерс». Надо позвонить. Причем сейчас же. Но сейчас полпятого утра, его же в лучшем случае просто пошлют нахуй. Майк садится на разворошенную кровать, больше похожую на место преступления. Продолжает рассматривать рисунок, гладит его пальцем. Точные линии, мягкий нажим, уверенная рука. Ну не умрет же он, в конце концов. Может, Уилл тоже не спит? — Алло? — хрипит телефонная трубка спустя три или четыре гудка. — М, да, алло. Это Уилл? — Майк зажимает телефон между плечом и ухом, путается в проводе, достает из-под кровати бутылку виски и щедро отпивает. — Это Майк. — А, ох, Майк. Привет. Что-то случилось? — по крайней мере, он не звучит сонным. Уже хорошо. И к черту не послали. Дважды хорошо. — Да нет, я просто не спал, задумался о тебе вот… Звоню. Думаю, вдруг художники тоже по ночам не спят, ха? Майк перехватывает поудобнее бутылку, чтобы та не выскользнула из ледяных мокрых пальцев. — Да, я заработался тут немного. Рисую комикс, представляешь? Заказали целый выпуск про одного супергероя. Если пойдет хорошо, то на поток поставят и меня, и его. Будет здорово, — мечтательно вздыхает Уилл на том конце провода. — Ты любишь супергероев? — А? Да, конечно, — Майк отвечает немного заторможенно, потому что он слишком занят воспроизведением мимики Уилла у себя в голове в этот момент. — Я обожаю Хеллбоя. Он такой крутой! Он совсем-совсем новый, по сравнению с другими моими любимыми героями, но я уже его обожаю. Если однажды мне предложат нарисовать хотя бы сингл, я, наверное, от радости обоссусь. Майк хмыкнул и отпил еще. — Здорово, что у тебя столько увлечений. Это приятно, когда есть чем заняться. А ты любишь кофе и хорошие прогулки, Уилл Байерс? — Э… Да, конечно люблю. А что? Хочешь позвать? Тон его стал немного игривым, от чего у Майка по спине поползли мурашки. — Да, хочу. Завтра — уже сегодня — свободен? — Да… Наверное. Не знаю. Приходи в мой обеденный перерыв? — Это во сколько? — Это в час дня, Майк. — Отлично. Диктуй адрес, — он срывает со стола свою тетрадь со стихами и ставит бутылку у ног. — Хорошо. Майк дрожащей рукой выводит буквы и думает только о том, как бы нахуй не проспать встречу. — Когда ты собираешься спать? — Да надо бы ложиться уже, — обеспокоенно говорит Уилл. — Да. И мне. А то просплю наш кофе. — И я тоже. У меня много работы. — Ага. — Ага. Повисла тишина. Треск в трубке вывел Майка из транса и он резко положил ее на телефон. Длинный провод, пролетая над полом, задел ополовиненную бутылку и уронил ее на пол. — Да ба-ляяяять, — протянул Майк и уронил голову на руки. — Крисси? Это любовь всей моей жизни, мужик. Она подарила мне три альбома и это только начало, — Эдди усмехается и тушит сигарету об столик. Майк выключает телевизор.

***

— Знаешь, я спал три часа ровно и я понятия не имею, сколько сейчас времени. Майк стоит на пороге какой-то подвальной студии и держит в руках по стаканчику кофе. Пачка сигарет натирает бедро через плотный карман, пальцы ломит от осеннего холода. — А, Майк, здравствуй, — лицо Уилла озаряет широченная улыбка; он в джинсах, плотных и измазанных краской, а еще в тонкой хлопковой серой футболке без рукавов. Майк заставляет себя не смотреть слишком пристально и протягивает ему кофе. — Спасибо! — Можно войти? — Майк приподнимает вопросительно бровь и отпивает из своего стаканчика. Он моментально обжег язык, но не подал виду. — Да, конечно, конечно! — Уилл отпинывает ногой какой-то ватман подальше с прохода и уходит вглубь квартиры. — У меня тут не очень, но как есть. — Пиздец, — с присвистом выдыхает Майк и прикрывает за собой дверь. На всех поверхностях, на всех стенах, слегка залезая на потолок, были приколоты, приклеены, прибиты — на гвозди, блять, — рисунки Уилла. А это только коридор. Майк перецепился за рамку для холста и чуть не облился. — Знаешь, — зазвучал эхом в глубине квартирки голос Уилла, — Я до последнего думал, что ты надо мной прикалываешься. Мне этот разговор как будто в полночном бреду приснился. — Есть такое, — соглашается Майк и следует за голосом в огромную единственную комнату. В углу, заваленная красками, кучами одежды и листами скетчей, слабо угадывалась кровать. Простая, деревянная, на зеленом пледе зияли дыры от старости, будто его пожрала огромная моль. Местами, конечно, были заплатки, но этот плед напоминал собой очень хреновый маскировочный плащ. Возможно, если завернуться в него, сидя в кроне дерева, тебя никто не заметит. — Туалет в коридоре справа, кухня — вон там дверь, — возвестил Уилл и уселся обратно за стол. С края его тотчас ссыпалась стопка рисунков, но поднимать ее Уилл не спешил. Майк кивнул, продолжая осмотр студии. Или это рабочий кабинет? Или что это вообще такое, вечная выставка, кошмар сумасшедшего. Коридорная тенденция с использованием рисунков вместо обоев продолжалась и здесь, но одна стена была чисто белой, и возле нее даже был какой-никакой уголок порядка. Возможно, там он ставил свои композиции для рисования с натуры. Майк скинул на пол кучку одежды и присел на край кровати. — Если у тебя обед, почему ты не ешь? — Да я не голодный, на самом деле, — Уилл не отвлекался от рисунка, чуть ли не утыкаясь в него носом. Майк начал нервно обкусывать шелушащуюся кожицу с нижней губы. Он зацепился взглядом за рисунок на правой стене: уголь, черные глаза, очень подозрительно напоминавшие его собственные. Только красивее. Как и все, что делал Уилл. Через пятнадцать минут, за которые Майк успел мысленно похоронить и себя, и Уилла, и их внезапное знакомство, и продумал примерно восемь отмазок, чтобы уйти в ту же секунду, когда набрется смелости встать, Уилл возвестил: Я закончил! — Поздравляю, — просипел Майк и поднял на него глаза. — Спасибо. Теперь можно и поболтать. Чаю хочешь? — спохватился Уилл. — Во мне плещется поллитра кофе, Уилл, — Майк поджал губы в подобии улыбки. Он не знал, что делать. Точнее, конечно он знал. Он знал, чего хочет, предполагал, что Уилл хочет того же самого, иначе бы он здесь не сидел. Но Джонатана, который смущал бы его своим присутствием, здесь нет. Тогда что за дурацкое чувство мешает ему начать намекать Уиллу на перенос их отношений в горизонтальную плоскость? Майк Уиллер не из стеснительных. Настолько, что за первый свой альбом он кое с кем переспал. И не раз. Майк Уиллер не стеснялся даже групис, но гандоны всегда брал свои. Он голым скакал по сцене бара: и перед тремя людьми, зевающими от скуки в его родном городе, и перед тремя тысячами человек во время первого солдаута. Что за херь? Майк кашлянул и выдавил из себя что-то, отдаленно напоминающее комплимент художественному стилю Уилла. Уилл снова сказал: спасибо. И больше ничего. Дурацкое ощущение его взгляда на себе распаляло Майка до невероятия, он чувствовал, как начинает краснеть от самой шеи. Ему что, двенадцать? — Знаешь, мне нравится, когда ты краснеешь. Выглядишь человечнее. Ты во время знакомства таким совсем не казался. — Что, было похоже, что я злой и страшный, ха? — Майк вскидывает голову и пытается ухмыльнуться. — Все ещё кажется, — честно признается Уилл, положив руку на грудь и чуть подаваясь вперед. — Меня вообще напугать легко. — Хотелось бы пугать тебя побольше. — Зачем? — он широко улыбается и округляет невозможные серые глаза. — Чтобы быть рядом подольше. Теперь уже Уилл смущенно отворачивается и берет в руки карандаш. Майк отмечает, насколько это кажется ему привычным — хвататься чуть что за искусство. Ему понравилось. — Ты давно начал увлекаться… этим всем? — Майк кладет подбородок на ладонь, локоть на бедро и показывает глазами на стены. — С раннего детства. Помню, иногда Джонатану приходилось красть мне бумагу. — Ого. Майк чувствовал себя неловко. Иногда он забывал, насколько хуево могут жить окружающие. Не в эмоциональном плане — паршиво ему всегда. Но чтобы кто-то испытывал нужду настолько, чтобы красть предметы для творчества? — Да, он крал стопки неиспользованных бланков в школе, папки офисной бумаги, всего понемногу. Помню, у меня был нарисован огромный паук на оборотной стороне неслучившегося личного дела какого-то ученика, — Уилл усмехается в стаканчик с остывшим кофе. — У вас, ребят, очень сильная связь, да? — Невероятная. Уилл смотрит Майку в глаза через всю комнату с абсолютно серьезным выражением лица. Черт, черт, черт! Чертов Уилл Байерс, чертов Лос-Анджелес, чертова фотосессия. На кой черт он попросил его номер? Майк не знает, что делать, как реагировать на чужую открытость и боль. Что он должен сделать сейчас? О чем завести разговор? Такое ощущение, что в какую часть жизни Уилла Байерса не ткни, за ней грустная предыстория и везде, везде его огромные честные глаза цвета грозового сумрака. Их легко представить наполненными слезами. Интересно, Уилл часто плачет? А из-за него будет плакать? — Я понятия не имею, о чем с тобой говорить, честно. Уилл обезоруживающе улыбается и это убивает Майка окончательно. Что он вообще тут забыл? С такими, как он, можно только раз — и на всю жизнь. Чтобы говорить «люблю», каждый раз, когда просыпаешься, чтобы накрывать пледом уставшие плечи, когда засыпает за работой, чтобы держать за руку и видеть в чужом средоточии родинок созвездия. А с Майком так нельзя. С Майком можно: грязно, отрывно, по пьянке, под винтом, в гримерке, в клубе, в чужой спальне. Приятно и не очень, вдвоем и втроем. Но никогда — на своих простынях и по любви. — Я тоже. Не знаю, почему вообще тебя потревожил. Прости. — Нет, ты что! Все в порядке! — Уилл подрывается со стула и садится рядом с Майком. — Все отлично, правда. Черт, я, кажется, только что сел на портрет Вики Макналти. Майк — впервые за неделю — искренне засмеялся. Запрокидывая голову, зажмурившись и хватаясь руками за живот. Как в детстве. Уилл поддержал его громогласный хохот негромким смешком и вытащил из-под себя несколько смятых акварельных скетчей. — Да, Вики. Прости, старушка. Главное, что не на эскизы для новой коллекции, на том спасибо. — Стоп, серьезно, Вики? Та самая Вики? Tiny Bunny? — Да, — Уилл с непониманием передал Майку тощую стопочку из своих рук. — По старой дружбе. — Черт, это любимый бренд Крисси Мансон, — Майк жадно вглядывается в тонкие акварельные наброски девичьего юного лица. Глаза — что твои камни со дна моря, отполированные водой, улыбка — ярче тысячи солнц. Очень нежные цвета, Уилл рисовал по сырому. — Это очень красиво, Уилл. Наверное, ей понравится. — Надеюсь, — он вздохнул. — Мы редко говорим и видимся, больше по работе. Черт, тут так неудобно сидеть! Уилл засуетился и начал скидывать с постели вещи, чтобы устроиться поудобнее. В процессе было обнаружено: затерявшийся скетч для работы над комиксом — две штуки, иллюстрации для сказочной коллекции ювелирки Tiny Bunny — четыре штуки, палитра, на которой, кажется, налип слой краски толщиной в два пальца — одна штука. — Теперь должно быть чуть лучше. Уилл сел на кровать поглубже и расслабился. Майк решил — к черту. Майк решил — насрать. Он уже нарушил личные границы Уилла дважды: первый раз — когда начал гладить ему запястье; второй — когда вызвонил занятого художника в полпятого утра. Нарушит и в третий раз, возьмет за привычку. Но Уилл делает это первым. — Майк, знаешь, ты очень красивый. Можно мне тебя нарисовать как-нибудь? Найдешь для меня денек перед туром? Попозируешь, — он кивает подбородком на белую стену и табурет перед ней. И кладет ладонь Майку на плечо. — Конечно, Уилл. Без проблем. Для меня это честь. Майк старается обернуться как можно медленнее, но внезапно пугается того, насколько близко оказался Уилл. Буквально в трех-пяти сантиметрах от его собственного лица. Он смотрел Майку в глаза долгую, долгую минуту, будто что-то там искал, в черноте радужки. И потом впился резким, неумелым поцелуем ему в губы. Это ощущалось, как будто выныриваешь после того, как чуть не утонул. Как первый глоток воздуха за добрые пять минут в вакууме. Майк вздохнул в поцелуй и замер, не зная, куда деть руки. Уилл положил свои ему на щеки и нежно гладил большим пальцем скулу. Майк запоздало прикрыл глаза и неловко вплел ладони в копну чужих волос. Уилл низко и коротко простонал. Да что за хуйня происходит? Но пусть она не кончается. Уилл кусает его за нижнюю, а после облизывает и чуть засасывает ее, а у Майка начинает течь крыша. (И не только она). Они познакомились почти месяц назад в студии его старшего брата и не говорили с того дня ни разу, а сейчас Майк целует Уилла в ответ с отчаянной нуждой утопающего. Потому что Уилл — воздух. И его нужно пить, дышать, продолжать, иначе и помереть недолго. Даже кончики пальцев покалывало от удовольствия. Спасение утопающих — дело рук самих утопающих. И они, эти руки, лезут, куда не стоило бы, мелькает в голове Майка перед тем, как он начинает расстегивать Уиллу пуговицу на джинсах. А после — в голове Майка не мелькает вообще ни единой мысли. Одни короткие слова, навроде: «блять», «да», «здесь». Ну и конечно же, коронное: — Ты точно хочешь? — Майк задыхается от нехватки воздуха (или Уилла на своих губах — одно и тоже). — Очень своевременный вопрос, Майкл. Уилл улыбается. Он весь красный и взмокший, у него распухшие от поцелуев губы, а еще у него в штанах рука Майка. Уже минуты две. — Так точно? — Майк, ты, — у Уилла в глазах смешинки, улыбка отражается в морщинках вокруг них и в каждой родинке, в уголках трескающихся бордовых губ, — ты просто, блять, невероятен. Уилл коротко хохочет, а Майк в этот момент решает на пробу двинуть рукой, и этот смешок очень красиво перетекает в стон. Он испытал очень острое, горящее желание записать этот звук. Он вложил бы его в тысячи сэмплов. Он бы записал песню с каким угодно инструментом, но никогда бы не повторил тот звук, что вылетел из чужого рта. Майк двигается выученно, на автомате, стягивает с Байерса штаны до щиколоток и опускается коленями на дощатый пол. Натыкается косточкой на какой-то огрызок ластика, шипит от боли, пересаживается и подтягивает Уилла к себе за бедра. — Майк, — зовет он сверху. — Что? — Майк ошалевше смотрит Уиллу в глаза: столкновение черноты бездны с серой водой морей и рек. — Будь со мной, пожалуйста. Ты отстраняешься. Когда ты отстраняешься, я не хочу. Я хочу с тобой, а не с твоим телом. Майк теряется. Что? Какое отстранение, он вполне включен. Как минимум, его член точно. — Ты как будто на автомате все делаешь. Я так не хочу. — О. О-о-о. Майк продолжил недоуменно пялиться перед собой. Перед собой у него стоящий член Уилла, перевитый крупными венами. А еще у Уилла на правой тазовой косточке три родинки, можно треугольник нарисовать, если соединить. Он поддается глупому порыву, целует их и прикусывает тонкую бледную кожицу. Уилл наверху захлебывается вдохом и скулит в закушенный кулак. — Ты такой чувствительный, мне это нравится, — урчит Майк и выцеловывает дорожки от косточек до бедра, а потом резко встаёт на колени, хватает Уилла за руку, отводит ее в сторону и целует, как умеет. «Хорошо, если хочешь меня — бери. Бери меня, как есть, потому что я тут ненадолго» Майк пытается вдохнуть эту мысль Уиллу в рот, пока берет его член в правую руку и начинает медленно водить ею вверх-вниз, с оттяжкой. Уилл хватается то за простынь, то за Майка, и скулит-стонет-воет, такой громкий, такой раскрытый и распахнутый ему, честный до умопомрачения. Самый горький и чистый воздух, Уилл — вечер после грозы в отсветах ее фиолетовых туч, когда выходишь на улицу и травишься свежестью озона. Майк оглаживает его пальцами за ухом, словно большого кота, пробегается пальцами по позвонкам, касается трогательных ямочек поясницы, слегка заведя руку под футболку. Точно пытается запомнить его прикосновениями — как будто это у него впервые так. По трезвяку, как минимум. По трезвяку точно впервые. — Майк, — он стонет его имя так красиво. Его никогда не звали по имени во время секса. Ему понравилось. — Майк, Майк, Майк, Майк, Майк, Майк, — он щебечет его имя загнанно, мелодично и отрывисто, на выдохах. Глаза закрыты, волосы растрепаны. Майк поражен тем, как это красиво. Он глядит в последний раз, прижимает свободную руку к собственному паху, чтобы облегчить болезненную тяжесть и наконец-то накрывает член Уилла горячим влажным ртом. — М-майк, — он цепляется ему в спутанные кудри рукой. — Майк, Майк, Майк. Он повторяет его имя снова и снова, снова и снова, и это так приятно слышать. Уилл рядом с ним, он помнит, кто тут работает ртом у него между ног, Уилл хотел именно его. И это бьет наповал, самое очаровательное убийство в жизни Майка, самый приятный удар, который он пропустил. — Майк, я, я, я, Майк, я сейчас, Майк, — он слабо тянет его за волосы, пытаясь отодвинуть от себя, но Уиллер не реагирует, продолжая двигаться ровно в том же темпе, но глубже. Уилл хнычет, вонзает ему ногти в кожу головы, и кончает с полузадушенным криком-всхлипом, в котором смутно угадывается все то же слово. Его имя. Уилл опирается на чуть заведенные за спину руки, выдыхает долго и жмурится. Майк жадно оглядывает его молочную шею, на которой алеет его укус. — Хочешь поржать? — хрипит Майк, утирая рот и сглатывая еще раз. — Валяй, — еле давит Уилл, глядящий бездумно в потолок. — Я кончил в штаны. — Серьезно? — Уилл озорно улыбается, переведя взгляд на Майка. А потом из него вырывается сдержанный смешок. — Ага. Ты просто охуительно звучишь, Уилл. Написал бы песню, да мне таланта не хватит. Он отводит глаза и улыбается — бесконечно смущенно. — Взаимно, Уиллер. *** По приходу домой Майк долго не мог понять, что случилось. Что-то неуловимо изменилось в атмосфере вокруг него, что-то словно сдвинулось с мертвой точки. Часы, много лет стоявшие, внезапно затикали, или подобное дерьмо. Когда он сел за стол, отставив от себя подальше бутылку виски, чтобы не залить тетрадь, Майка осенило. Теперь он наполнен. Он может писать.