подворотня, рука и сердце

– это не отменяет того факта, что я тебя ненавижу, урод. – шипит чуя, становясь на одно колено, – станешь моим мужем? дазай, пожалуй, слишком удивлён, чтобы быть таким же застранцем, каким является обычно. смотрит зачарованно, и за очевидно влюбленной пеленой теряется даже издёвка. ан-нет, на месте. чую и без того непросто заметить, а стоя на одном колене, он окончательно теряется из виду. где-то слышится собачьё гавканье — осаму рвётся пошутить о том, что семью принято звать на свадьбу, а не на предложение, но чуя закатывает глаза, и дазай обещает себе обязательно развить эту тему в следующий раз, когда они увидят овец. лай перерастает в визг – судя по звуку, собака либо рожает, либо её режут. йокогама никогда не была романтическим городом, но чуя пытался. в отличии от дазая. детектив запоздало вспоминает о вежливости, о том, что накахаре, наверное, неудобно стоять на одном колене, пачкая дорогущие брюки пылью побитых жизнью улиц. осаму наклоняется, чтобы заглянуть в бархатную коробочку. поджимает губы, издевательски выгибает бровь: – чуя, детка, я думал, что там будет чека от гранаты или хотя бы кастет,  но кольцо? ты серьёзно? нельзя подниматься до того, как услышишь ответ. накахара стискивает зубы. объективно говоря, предлагая замужество дазаю, он уже записался в ряды самых отпетых мазохистов, потому лишние пару минут и испачканные брюки погоды не сделают. – я серьёзен, как никогда. – цедит, будто выжимая из лимона сок, – ну? – ну? – переспрашивает осаму, скалясь, – малыш, кто же интересуется такой важной вещью через 'ну?'? как у гадюки, у дазая каждые несколько секунд вырабатывается необходимая доза яда и блядства. очередной подъеб, готовый сорваться с губ, оказывается прерван посторонним шумом. сцепившись в невразумительного вида клубок, в подворотню залетают два эспера. за ними хвостиками бегут шестерочки — смешные такие, в костюмчиках и с пистолетиками. внутри клубка что-то хрипит демоническим голосом, рычит тигриным и гавкается вполне человеческими. красно-синее месиво светится, взрывается и периодически вспыхивает блеском когтей или клинками рассемона. чуя вздыхает, очень глубоко и спокойно. он, в отличии от дерущихся, не какая-нибудь шпана, а опытный мафиози и могущественный эспер – с задрыпанными штанами и покосившейся от нелепой позы шляпой, но всё же. накахара раздраженно закатывает глаза и поднимает в воздух, по ощущениям, нашкодивших щенят, забавно вжимающих головы в плечи. – чуя-кун? – слышится вопросительный писк, щедро сдобренный кхг-кхг и кха-кха – неожиданная передышка наконец дала рёбенку нормально откашляться – дазай-сан? – изумленно распахивает глаза ацуши, и тигриные ушки буквально жмутся к голове 'они настолько удивлены, что выпустили из рук оружие' – бегло отмечает дазай, бросив взгляд на костюмчики-пистолетики, и вздыхает: 'мори бы их всех перебил за такую некомпетентность'. не то чтобы кто-то не понимал, что происходит, но и спросить никто не осмеливался. всё ещё стоящий на одном колене – дурацкие правила! – чуя бросал зависших под действием его гравитации ацуши и акутагаву туда-сюда. те болтались очень смешно, как тряпичные куклы или взятые за шкирку котята, но стойко хранили молчание. – мои юные друзья, как вам не стыдно! – с придыханием срывается с нежных губ осаму, – нарушить покой двух сердец, вкушающих сладость взаимопонимания и наслаждающихся обществом друг друга, как поэты наслаждаются обществом звёзд и луны.. накахара немного перебарщивает с амплитудой колебания, и подвешенные мальчики больно ударяют друг друга ботинками. ботинками, предположительно грязными – бегущие по лабиринтам улиц, они явно не беспокоились ни о чём, кроме друг друга. мило, но у чуи задергался глаз: и не объяснишь, и даже дурачка не состроишь – у него-то положение куда более уязвимое и однозначное, чем у забавляющегося осаму. – дазай-сан, – собирается с силами ацуши, обвивая тигриным хвостиком ножки – детектив едва не пищит от умиления, – я правильно понимаю, накахара-сан делает вам предложение? осаму пожимает плечами. отходит от малышей, обходит по кругу почти рычащего чую, выгибает губы в максимально недоуменной гримасе – сам, мол, не понимаю. – чуя, ты делаешь мне предложение? быстрее, чем дазай успевает дотронуться, его со всей силы припечатывает к стене гравитацией, предположительно ломая несколько ребер. – думаю, это можно засчитать как 'да'. – хрипит, отхаркивая кровь, – не моё 'да' на твой вопрос, малыш, а 'да' в ответ ацуши-куну. чую ведет в сторону, и он меняет одно колено на другое – власть над гравитацией не означает власть над собственным равновесием. акутагава усердно продолжает кашлять, ацуши приглаживает беленькую шерстку ладошками. костюмчики застыли ни живие ни мертвые, смешали строй и дружно пребывали в состоянии, близкому к коматозному. кто-то из мафии, очевидно новенький, не увидев крошечного коленопреклонного чую среди коробок и мусора, кричит: – численное преимущество на нашей стороне! если постараемся, сможем поймать дазая осаму и завоевать расположение накахары-куна! – я пытаюсь завоевать его! а вы мешаете! съебитесь нахуй! – взрывается мафиози, отбрасывая незадачливых новичков далеко за пределы излюбленной подворотни – дазай-сан, вы согласились? – сипит акутагава, усиленно пряча ревность и накручивая на пальце прядь – чуя думает, что рюноске, наверное, осветлял её перекисью осаму хмурит брови, будто вспоминая что-то. задумчиво поджимает губы, считает что-то на пальцах. – нет, кажется. и у чуи внутри что-то со свистом вниз, как лифт с перерезанными тросами. – но и не отказался. я просто ещё ничего не ответил. – понятно. рюноске завороженно наблюдает за колыханием одежды в условиях рукотворной гравитации. мстительный накахара переворачивает того сверху вниз. пышный воротник лихо бьёт по бледному лицу, волосы сбиваются в клок шерсти бешеной седеющей собаки. ацуши своим положением пленника, кажется, вполне доволен – пытается раскачиваться, как на качелях. окончательно понимая, что его не убьют и даже не ранят, с трогательной наивностью спрашивает: – и что вы собираетесь ответить, дазай-сан? – о, едва ли мне удастся отыскать достойные сей ситуации слова! – театрально восклицает тот и добавляет вдруг совершенно серьёзно, – ну, соглашусь. и у чуи внутри что-то со свистом вверх, как взлетающий самолёт или вольно скользящая плеть. ответ не сказан напрямую, но обозначен настолько чётко и ясно, что накахара прикусывает губу и мучительно думает над тем, когда же этот урод соизволит взять кольцо – надевать его накахара, донельзя оскорбленный, пока не собирается. замерший чуя, пусть и счастлив, но всё ещё выглядит придурковато, держа всех одинаково притихших юношей в цепких лапках гравитации. не особо правда понимает, зачем.. нет, правда, зачем? мысль изящна и проста, как задушить рёбенка подушкой. рюноске и ацуши – куда-нибудь к чёрту, осаму – ближе, пока тот официально не потвердит согласие. – был рад с вами повидаться, малыши. – гравитация уносит до чёртиков серьёзного рюноске и машушего лапкой ацуши куда-то.. куда-то. они остаются втроем: чуя, дазай и его необъятная степень охуевшести, о чём первый не забывает упомянуть. нет, рано его ещё отпускать. – ты заебал, осаму. из-за неудобной позы пистолет упирается накахаре в тазовую кость – не смертельно, конечно, но неприятно. устав от назойливого ощущения, юноша достает оружие и за неимением вариантов – не бросать же столь чудный экземпляр на грязную землю, правда? – сжимает его в другой руке. дулом вниз. на то, чтобы развернуть глок прямо на дазая, понадобится меньше секунды. – у тебя интересный флирт, малыш. чуя думает о том, что сейчас задушит дазая ко всем чертям – без какого-либо подтекста, просто убьёт его, выдохнет и перекрестится. детектив, всё ещё прижатый к стене, мучениски вздыхает. – это не флирт, осаму. я хочу взять тебя в мужья. – если замужество означает прекращение флирта, то я пас. и чую бы к лику святых причислить – за терпение и то, что всё ещё не убил осаму, огранивчишь несколькими смачными ударами невидимых кулаков. какое-то время они молчат. собачий лай усиливается – наверное, в соседней подворотне обосновалась целая стая. дибильное, лишенное смысла вокротание голубей заполонило загаженное выхлопными газами небо. накахара ненавидит голубей. вокруг издевательскими кучками лежит мусор и чёрными металлическими цветочками растут брошенные пистолеты, напоминая экспозицию душевнобольного оружейника. или металлурга. или сварщика. почему сварщика? – эй, чиби, – немного раздраженно щелкает пальцами детектив, – если хочешь получить своё кольцо, славно было бы меня отпустить. накахара настолько удивлён, что мгновенно отпускает осаму, с секундной задержкой понимая, что повелся на элементарнейшую детскую уловку. между тем, дазай, отряхивая свой легендарный плащ, презрительно шипит: – детка, ну что за гадюшник ты выбрал? я не хочу запачкаться. осаму опускается на колено со всей артистичностью, на которую способен, придерживая полы плаща, как принцессы придерживают юбочки. кольца в руках не наблюдается – очевидно, чистота накидки важнее каких-то там формальностей. чуя сжимает губы в тонкую линию. дазай, сука, не принял его предложение, а уже со своим лезет! мысль о том, куда и как он запихнет тому кольцо, коробочку и спрятанный дома – если они туда дойдут, – букет темных гиацинтов, расцветает чем-то сладким и приятным. на указательном пальце правой руки крутится заряженный пистолет. осаму ныряет в свои бездонные карманы и ищет что-то так долго, что и чуи дергается глаз и рука, машинально наведя прицел на клоуна напротив.  сжимая в руках темную коробочку, дазай смотрит на накахару глазами оскорбленной невинности. – не хочу показаться невежливым, – выработка яду у чуи работает ничуть не хуже, – но нормальные люди, когда делают предложение, открывают коробочку, а не держат её закрытой. дазай хмурит брови, чтобы через мгновение ослепительно улыбнуться. – точно. забыл. чуя вытягивает шею, чтобы как следует рассмотреть предоженное украшение. – это что ещё за кошмар? сторонний наблюдатель безоговорочно поверил бы разбитому сердцу дазая, но чуя его блядские спектали за версту чует. в коробочке покоится абсолютно безвкусный ужас с вопиюще большим количеством дамских кристалликов. даже при минимальном освещении блики от них слепят глаза, и чуя вдруг ясно осознает: расставание с любовью его жизни – это, конечно, больно, но ношение этого кольца где-то за пределами боли, позора и ужаса. отказ выглядит всё более привлекательным – в конце-концов, никто не помешает подстрелить дазаю ногу и слинять. осаму заглядывает в свою коробочку и цокает языком. – прости, детка, это не тебе. помнишь ту милейшую официанточку..? как жидкий азот, как смертоносный айсберг, как удар наковальни: – осаму. – прости-прости, малыш, сейчас... дазай прекращает ломать комедию ровно в тот момент, когда с неба начинает капать сероватый – грязное небо, помним? – дождик. достает небольшую коробочку, открывает, показывая миру и заебанному чуе восхитительное тёмное кольцо, покоящееся на ложе из черного бархата. – чёрненое серебро? – нет, железяку аэрозольной краской покрасил. – ясно. я жду, кстати. дазай прикидывается дурачком. – ждешь чего? вот тебе кольцо. чуе бы сдаться, принять украшение, броситься в объятия без пяти минут жениха, но пережитый позор не прощается и не забывается. – что это за кольцо, осаму? – елейным голосом, будто сам не стоит в такой же дурацкой позе – венчальное. – славно. и что ты хочешь этим сказать? дождь усиливается, и оба юноши, красивые своей особенной небрежной красотой, превращаются в довольного жалкого вида мокрых собак. но не сдаются, конечно. – я хочу что-то сказать? – ненавижу тебя. – бинго! – восклицает дазай, – да, да, это именно то, с чего я хотел начать речь, но не мог подобрать слова. чуя замирает. — ненавижу тебя, накахара. станешь моим мужем? кивает. с максимально равнодушным лицом, разумеется. – кто первым надевает кольцо? наверное, в столь важную церемонию следовало бы добавить немного нежности, но общечеловеческие ценности немного не подходят для дазая – хотя бы потому, что он не человек, а блядская сволочь. накахара грубо перехватывает запястье осаму и надевает кольцо. детектив растопыривает пальчики в стороны, крутит руку туда-сюда – характерный дамский жест, не раз и не два виденный в паршивеньких мелодрамах. чуя наконец поднимается. на коленках образовались огромные влажные пятна и в спине стреляет, но возможность посмотреть на дазай сверху вниз стоит всех мирских мучений. осаму, кстати, пытается быть аккуратным – больше, конечно, из привычной издёвки о нежной натуре чуи, но всё же. надев друг другу кольца, они замирают на месте, немного растерянно, хотя оба, конечно не хотят этого признавать. внезапно им под ноги падает зонтик – большой, крепкий, с дурашливыми сердечками. сквозь плотную завесу дождя мелькает синее и красное, и накахара думает о том, как бы использовал зонтик, попадись ему малыши. к счастью, для подобного рода издевательств у него теперь есть жених. у него. есть. жених. – ну что, детка, пойдём домой? чуя со всех сил бьёт осаму в солнечное сплетение – он сотню раз просил не называть его 'деткой', – и лучисто улыбается, открывая над ними зонтик. перспектива обмена обручальными кольцами маячит впереди кошмаром, худшим из всех, что только можно представить. 'надеюсь..' – синхронно выдыхают новоиспеченные женихи, – 'надеюсь, я не доживу до этого момента'. собачий лай со всех подворотен йокогамы сливается в поздравление.