Вывернутые крылья

Веревки туго врезались в поясницу и бедра, подтягивая ноги к животу, лишая возможности выпрямить тело. Люк лежал лицом вниз и будто предлагал себя, как проститутка, с которыми порой развлекались его друзья. Это чувство… что он не смотрит на него, изогнутого в подобной откровенной позе, было еще хуже отсутствия прикосновений. Словно Люк Скайуокер не человек, а дорогущее пресс-папье, на которое кидают взгляд только для того, чтобы достать из-под него стопку флимсипласта. Вейдер уставился в экран, наблюдая за сражением, изредка связываясь со своими адмиралами и отдавая им распоряжения. Люку было так холодно и одиноко на скрипучей кушетке за спиной отца. Он чувствовал себя пожеванной конфетой, что завернули в фантик до лучших времен, да так и забыли. Но он не смел вмешиваться в работу ситха, не смел двигаться — да и куда там, когда все, что ты можешь сделать в пределах наглухо запертой барокамеры — это ползать, как червяк. Скайуокер заикал от прохлады, насыщающей сферу, старательно зарываясь лицом в синтекожу, чтобы заглушить отвратительные, детские звуки — не помогло. — Люк, — наконец соизволил обратить на него внимание Дарт Вейдер, и жар пробежался по встопорщенному загривку, — Ты отвлекаешь меня. — Прости, папа, — пролепетал Скайуокер, но диафрагма снова судорожно сжалась, подбрасывая тело. Мышцы связанных за спиной рук зудели от желания прикрыть рот, — Не могу это контролировать. — Джедаи не научили тебя даже такой простой вещи? — с иронией спросил Владыка, приближаясь к кушетке бесшумно, словно тень. Лишь по тяжелому свистящему дыханию можно было понять, что он остановился ровно за вздернутой кверху задницей сына. Кончики ушей Люка горели, точно опущенные в раскаленное масло кусочки киньенского картофеля. Он оставил последний вопрос без ответа, неловко ерзая, пытаясь взглянуть на отца, или хотя бы перевернуться, однако Сила, а может быть, просто страх перед родителем гвоздями приколотили Люка к кушетке. Негромко стукнулись наколенники об пол, бедро Скайуокера обжег короткий выдох: — Мне согреть тебя, сын? Зажмурившись, юноша дрожал, как пойманный в сачок песчаный мышонок. Горло сжалось, выдав писклявое, рваное: — Папа… Твердые губы коснулись его ягодицы, а Люк все не верил в реальность происходящего. Горячий язык быстро пробежался по коже, причиняя скорее боль, чем наслаждение воспаленным нервам. — Ты на вкус, как соленая карамель, — хмыкнул Владыка, его голос без вокодера был гортанным и низким. Он снова выпростал язык, лицом нажимая на едва-едва разомкнутые в тисках веревок ноги, чтобы добраться до внутренней стороны бедра. Икота Люка превратилась в неконтролируемые, задушенные всхлипы. Изуродованные губы, пару минут назад отрывисто рявкавшие приказы, скользили по его бедрам, иногда выпуская наружу жало языка. Скайуокер протяжно, почти горестно застонал, когда, синхронно с пальцами, осторожно давящими на низ живота, поцелуй ошпарил одну из проступивших на напряженных ягодицах ямочек. — С этого ракурса ты еще больше похож на свою мать, — голос Владыки наполнился сосущей печалью, — Не бойся меня, дитя. Я не причиню тебе вреда. Уж лучше бы отец ударил его под дых, пнул, ломая вгрызающиеся в сердце ребра, уронил на пол и раздавил, чтобы прекратить эти мучения. Крупный язык жадно ласкал его чувствительную щель, и это было больше, чем Люк мог выдержать. — Ах, так быстро, — юноша заскулил от боли в стиснутом Силой основании члена, — Я научу тебя терпению, сын, лучше, чем эти пыльные бездари-джедаи. Шершавый язык то медленно терся о него, как тука об ноги, то легкими мазками щекотал сжатый анус. Глаза щипали слезы, Люк прорывался совершенно кошмарными, не сексуальными хрипами, больше походившими на предсмертные. — У тебя уже был секс? — вдруг спросил отец, сквозь удушающий, как от горящего пластика дым не то страсти, не то ужаса. — Да. С дядей, — проскрипел Люк, готовый под пол провалиться от нахлынувшего ослепляющего чувства вины перед отцом за то, что когда-то был настолько омерзительно слабым. Стыдно, больно, страшно. — Лучше уж со мной, чем с какой-нибудь заразной шлюхой, правда? — приговаривал Ларс, заставляя пасынка визжать, как подстреленная вомп-крыса, — Малыш, ты такой… — Отвратительно, — разъяренно прошипел Владыка, — Жаль, что меня не было рядом, сын. Я испепелил бы этого урода гораздо, гораздо раньше. Люк, опустошенный и потяжелевший в несколько раз, будто в его кости налили чугун, улыбнулся. Да! Он, черт возьми, улыбался, как умалишенный, представляя, как от полуголого, верещащего Ларса остается мокрое пятно. — Ты точно хочешь, чтобы я продолжал? — с сомнением. — Да, отец, — едва слышно ответил Люк, расслабляясь. Больше не чувствуя холода, задыхаясь от той сдержанной нежности, что пульсировала в прижавшихся к коже пальцах. Мужчина ласкал его до тех пор, пока Скайуокер не начал захлебываться собственной слюной, а каждое проникновение крупного языка не стало отзываться взрывом под плотно стиснутыми веками. Он умирал от его вязкой неторопливости и деликатности, совсем не вяжущихся с таким громоздким телом, такой чудовищной репутацией. Внутри все плавилось, жгло и пекло в черных, но столь уютных объятиях Тьмы. Ножницы мягко впиваются в кожу, расстригают веревки, и тело Люка, как по команде, начинает дергаться в конвульсиях. Отец отпустил его, давая прорваться не стоном даже — вскриком. И расползтись, как сломанная табуретка — конечности, как и душа, были свободны от пут. Ситх накрыл парня своим бесконечным плащом, подбирая и прижимая к себе. Защищая. — Пойдем, сын. Оденешься во что-нибудь приличное, и я покажу тебе корабль. Люк закрыл глаза, благодарно кивая.