Вывернутые крылья

Ладони отца были широкими и всегда очень холодными. Люк прекрасно знал, на что они способны. Сминать металл, точно фольгу. Превращать в кашу хрупкие черепа. Разносить в щепки деревья. Ловко покрывать юное тело хитросплетениями узлов. Люк лежал на постели в его покоях, а Владыка, встав на одно колено, распутывал очередной моток веревки. Быть может, это какая-то ситхская традиция, подчеркивающая положение пленника? Но Вейдер никогда не демонстрировал сына всему остальному миру, не кичился тем, что сломал Люка Скайуокера, блестящего пилота, будущее Альянса. Его превосходство и мощь и без того были абсолютными, почти физически ощутимыми. Ситх обвязал левую лодыжку сына и плавно, будто скользил шахматной фигурой по доске, придвинул пятку к ягодице, плотно прижимая икру к бедру. Тонкая, не больше сантиметра в диаметре веревка обняла согнутую в колене ногу, забираясь в тесное пространство между бедром и лодыжкой — Люк коротко всхлипнул, ведь кожа там была чрезвычайно чувствительная — и, зафиксированная, развернулась обратно, снова охватывая бедро. Петли громоздились все выше и выше, пока Вейдер не сделал контрольный узел под коленом, отсекая хвостик. Проделав те же манипуляции со второй ногой, он поднялся, с — удовлетворением? — оглядывая сына. Люк спрятал глаза, дыша так шумно, что, казалось, его слышит весь чертов корабль. Он так и лежал, как отец оставил его — нагой, связанный, возбужденный. Открытая и в то же время сдержанная поза могла бы показаться комфортной, даже естественной: веревка прилегала к коже, практически не надавливая на нее, создавая иллюзию свободы. Будто бы он мог просто встать и уйти. Сейчас, еще секунду… еще мгновение, и он разогнет ноги, побежит, как ветер по гулким коридорам, пока не поймает заряд в спину. Не смертельный, нет; он просто полежит оглушенный, пока отец не придет и не подберет его, вернув туда, где ему теперь место. Скайуокер сделал осторожный прерывистый выдох, опасаясь, что легкие просто откажут из-за этой странной слабости, провоцируемой взглядом Владыки. Казалось, он слой за слоем, молекула за молекулой срезал кожу Люка, обнажая его до мяса. — Ты больше не дотронешься до меня, папа? — вырвалось у него жалкое, писклявое, и слезы брызнули из глаз от осознания собственной ничтожности, низости, мерзости того, что он только что произнес. Откуда это взялось, эта отвратительная тоска по прикосновениям родителя, откуда, откуда?! Неужто выросла из нелюбви, из неприкаянности, из жадных взглядов и поцелуев, что принадлежали Хану и Лее, но только не ему? — Повтори, — отозвался Дарт Вейдер как обычно ровно и отрывисто, будто вокодер нарочно фильтровал все его эмоции. Люк зажмурился, чувствуя, как подрагивает, пульсирует член от желания. Эти черные ледяные руки преследовали его во снах, заставляли корчиться то от боли, то от наслаждения. Жестокие и ласковые, грубые и деликатные. Такие противоречивые и прекрасные. Бен говорил, что Вейдер больше машина, чем человек, и Скайуокер не знал, что кроется за перчатками, плоть или механизм. Но ему было все равно. — Дотронься до меня. Прошу, — повторил он, осмелившись взглянуть на своего не то мучителя, не то хозяина, не то любовника. Отец потянулся к сыну и поднял на руки так же мягко, как сделал это на Беспине. После этого всякие сомнения и оценки правильности происходящего окончательно покинули юношу, и он позволил себе раствориться в мощной ауре власти, исходящей от Владыки. Она была ярче, чем у Йоды и Бена вместе взятых — будто радиация прошивала клетки его тела, разрушая ядра, превращая в мертвую биомассу. — У тебя разрез глаз, как у матери. А цвет — мой. И эта ямочка на подбородке, — Вейдер хмыкнул, удерживая его вес на одной здоровенной руке и проводя большим пальцем по лицу юноши, задевая приоткрытые губы. Люк застонал, переставая слышать и воспринимать его слова. Палец исчез, а он все чувствовал это прикосновение, жгучее, как пощечина. Связанные ноги затекали, руки стали безвольными канатами, и все же ему хватило сил забросить их на прикрытую герметичным воротом шею, подтянуться и мазнуть губами по черной маске, собирая капельки влаги, собравшиеся на респираторе от его тяжелого размеренного дыхания. — Папа, мне кажется, я люблю тебя. — Мой бедный падший сын, — голос ситха как будто дрогнул и пошел помехами, — Путь к Светлой стороне закрыт для тебя навсегда. — Мне плевать на Силу, мораль и правила, — отозвался Люк, прижимаясь щекой к твердой груди. Пальцы снова вернулись к лицу Скайуокера-младшего, нежно, едва ощутимо обводя контуры лба, скул, носа, челюсти. А затем вдруг спустились к шее, расплющивая без конца трезвонящий колокольчик, притороченный к ошейнику. — Знаю, как он бесит тебя, — заметил Владыка. Люк хихикнул в ответ, крепче обнимая его за шею. Уложив сына обратно на постель, Вейдер гладил его тело тяжелыми, как утюги дланями, забираясь всюду, не касаясь лишь гениталий, будто те были под строжайшим запретом. Люк прорвался вожделенным вскриком, когда отец развел связанные ноги; в его руках блеснули ножницы. Несмотря на то, что его конечности почти лишились чувствительности из-за застоявшейся крови, Люк по-болезненному отчетливо ощущал холодный, гладкий металл, деловито ползущий по внутренней стороне бедра и перерезающий веревки. Достаточно было коснуться его паха тупым наконечником ножниц, чтобы Скайуокер не выдержал и кончил с высоким, удивленным, виноватым мычанием. Отец ничего на это не сказал. Лишь наклонился к юноше и бережно разогнул немеющие ноги.