Глупости

С того Рождества в моей жизни всё успокоилось. Я перестал постоянно бояться, потому что Лухан теперь был рядом со мной. С ним я стал чувствовать себя лучше, его беззаботность и добродушие стали моим лекарством — лекарством от одиночества. Однажды утром, когда я готовил кофе, стараясь не шуметь, свято думая, что Лухан ещё спит, я не заметил, как он подошёл ко мне — бесшумно, легко — и, одним лёгким движением руки развернул меня от плиты к себе. Мы долго-долго смотрели друг другу в глаза, и я почувствовал что-то странное, я вдруг захотел поцеловать его, но почему-то сомневался: мне всё ещё казалось, что это неправильно. Я смотрел в его глаза, и мне казалось, что он знает, о чём я думаю, и похоже даже думал о том же самом. Моё сердце ухнуло куда-то вниз, когда он тыльной стороной правой ладони провёл по моей щеке, я зажмурился и поймал его руку. -Прости, я не должен был этого делать. -сказал Лулу с горечью в голосе, тут же отстранился от меня и быстрыми шагами удалился, судя по всему, в гостиную. Немного помедлив, собираясь с мыслями, я прошёл за ним. Он стоял у окна в гостиной и смотрел на уличную суету. Он немного ссутулился, и я нерешительно застыл в дверях, не понимая, что мне нужно сделать. Какая-то часть меня просила остановиться, не делать ничего, что мне кажется неправильным, другая же перекрикивала, умоляла подойти и прижать к себе этого ребёнка — да, Лухан по сравнению со мной ещё ребёнок — прижать к себе и не отпускать, не делать ему больно. Я отталкиваю его не потому, что не могу принять его чувства — мне просто кажется, что я не смогу ответить тем же, что я должен дать ему шанс полюбить кого-то ещё. Но я вижу, что он стоит почти не двигаясь, чуть вздрагивая, и нужное решение приходит само собой. Я подхожу к нему и обнимаю со спины. По его щекам катятся слёзы, и я чувствую себя гадко, понимая, что я снова заставил его плакать. Он не такой сильный, как я, а я только и делаю, что издеваюсь над ним, причиняю боль, то психическую, то физическую... А он всё равно остаётся рядом. Может, я чего-то не понимаю? Может, я просто глупый? Теперь уже я разворачиваю его к себе лицом, и, прижимая к себе, умоляю не плакать, я прошу его успокоиться и, наплевав на свои предубеждения, начинаю собирать поцелуями слёзы с его щёк. Я шепчу что-то о том, что больше никогда не причиню ему боли, никогда не заставлю больше плакать, и кажется, он мне даже верит. Я снова прошу прощения, сам уже не знаю за что, ещё секунда, и я уже целую его, жадно, словно всю жизнь, все эти четыреста с лишним лет, прожил только ради этого момента. Я стараюсь быть нежным настолько, насколько это возможно, и вместе с тем — осторожным, тогда как он эту нежность превращает в страсть. Постепенно мои глупые мысли улетучиваются, я целую его и понимаю, что, возможно, одними поцелуями дело не ограничится — я слишком долго был один, я не испытывал ничего похожего со смерти ХеДжин… Я целую Лулу, и меня заводит его сбивчивое дыхание, так заводит, что я просто не знаю, что с этим делать. Похоже, что он предоставляет мне свободу действий, направляя мои руки туда, где он хочет их чувствовать, и в моей голове мелькнула лишь одна мысль – не здесь, не на кухне. Я беру ворот его рубашки и прямо так, не отрываясь, тащу за собой через весь коридор в спальню, собирая спиной всевозможные углы и дверные косяки. Задёрнутые шторы почти не пропускают солнечный свет, и, видимо поэтому я совсем перестаю стесняться того, что происходит, подчиняясь этому сумасшедшему желанию. Кое-как оторвавшись от него, я задаю ему всего один вопрос: -Скажи, у тебя уже было?... Он усмехнулся и отрицательно покачал головой: -Знаешь, невеста у тебя тоже девственницей была, но тебе же не помешало… -Лухан! Я серь… -Не всё ли равно? –говорит он и впивается в меня так, что у меня голова идёт кругом, за окном январь, распахнутая настежь форточка разносит прохладный воздух по комнате, отчего кожа покрывается мурашками, но я не чувствую холода, несмотря на то, что Лухан пытается сорвать с меня рубашку. Коварные пуговицы не желают поддаваться его тоненьким пальчикам, и тогда он просто со всех сил дёргает кромки рубашки в стороны, отчего добрая половина пуговиц просто отлетает в разные стороны. Я запускаю ладони под его футболку и медленно поднимаю её наверх, не спеша, изучая руками нежную кожу на его животе и спине, я целую его в шею, он прижимается ко мне как только может, и сквозь сбитое дыхание я слышу, как он повторяет одни и те же слова. Шёпотом, неразборчиво, но я то знаю, что он говорит, я когда-нибудь даже привыкну слышать эти слова. Он говорит «я люблю тебя», и если бы я не слышал, как быстро стучит его сердце, если бы не всё то, что сейчас происходит, я бы не поверил в это, но он рядом, и я действительно чувствую, что он не врёт мне. Наконец я избавляюсь от его футболки и укладываю его на постель. Я целую его, медленно проводя дорожки из поцелуев от его шеи и до пупка, он выгибается, он просит ещё, хватает меня за волосы и в какой-то момент совершенно внезапно оказывается сверху. Похоже, что у него всё это и правда впервые, поскольку некоторые его движения грубоваты, но он старается, он отчаянно старается сделать так, чтобы мне нравилось происходящее, он медленно спускает с меня брюки, а затем и нижнее бельё, я догадываюсь, что он собирается сделать и начинаю вопить, чтобы он даже и не думал вытворять такое. Он только смеётся каким-то дьявольским смехом, и на мгновение снова целует меня в губы, одной рукой прижимая меня к себе за затылок, а другой совершая такие движения, что мне кажется, словно я скоро взорвусь. Доведя меня до крайней степени исступления, он вдруг перестаёт меня ласкать. Он смотрит на меня и моё выражение лица, явно изменившееся не в лучшую сторону и чего-то ждёт, совсем ничего не делая, сидя на моих ногах. Сказать по правде, я шокирован, и мне нужно снять накопившееся напряжение, а он просто сидит и смотрит на меня. Тогда я наконец решаюсь подмять его под себя, я снимаю последнюю одежду с него и он, похоже, подводя меня к логическому завершению, раздвигает ноги. Я начинаю отнекиваться и говорить о том, что ему будет только больно – на самом деле я даже и не представлял, насколько это болезненно, но пуститься в размышления не успел – он накрыл своей ладонью мою и по паху переместил её туда, где ему всё ещё хотелось почувствовать меня. Он целовал меня, и я сдался – я примерно представил, что нужно делать и принялся доводить начатое до конца. Лухан хрипел, рычал, из его глаз лились слёзы, но он просил не останавливаться, ещё немного, и я смог войти в него. Он кричал от боли, но упорно не желал прекращать экзекуцию над собой. Вскоре боль сменилась на что-то совершенно другое, я понял это, когда его ногти вонзились в мою спину, и крики от боли перешли в стоны и жаркое, обжигающее дыхание. Ему было также хорошо, как и мне, и это сводило с ума. Через некоторое время мы, уставшие и мокрые от пота, просто лежали на постели. Он прильнул ко мне, пристроив голову на моей груди, а я, в свою очередь, одной рукой неторопливо перебирал пряди его волос. В тот день я понял, что мы потеряли много времени из-за каких-то глупостей. И я пообещал себе, что обязательно поумнею.