Глупости

С тех пор прошло ещё два с половиной года. Я так и жил в Париже, не пожалев денег на роскошную квартиру в самом сердце города. Одному жить было безумно скучно, я скучал по близким, но страх за их жизни не давал вернуться в Корею, даже просто жить где-то поблизости. Что же касается госпиталя, Анна звонила мне раз в две-три недели и советовалась по поводу поставок лекарств, приёма на работу врачей с мировым именем. Она надеялась, что рано или поздно я вернусь к своим обязанностям и время от времени говорила, что она, похоже, перестала справляться. Я уверял её, что она отличный работник, на этом наш разговор обычно заканчивался. Неделю назад она позвонила мне снова, и каким-то встревоженным голосом сообщила, что дела идут хорошо. Я спросил её, не случилось ли чего, на что она ответила: -Я знаю, что ты не будешь рад подобной новости, но её расскажу не я, а кое-кто другой и чуть попозже, через неделю. Заранее прости меня, я думаю, что это важно, очень важно... -мы с Анной давно уже перешли на "ты», и она, пожалуй, стала для меня такой же родной, как когда-то моя сестрёнка. Где-то неподалёку раздался детский смех, и Анна, заверив меня, что с ней, её мужем и с ЁнДжуном всё хорошо, и что они никуда не собираются на Рождество, поскольку уже гостят в особняке деда моего ребёнка; Анна рассказала, что Лухан переоформил дом на ЁнДжуна, и теперь все трое - Анна с мужем и ЁнДжун - жили в моём бывшем доме, переехав из квартиры. Помимо этого, господин Чон в последнее время стал относиться к ней намного лучше, чем раньше, и Анна была теперь желанным гостем, тогда как ранее он её на дух не выносил. А ещё она сообщила, что беременна. Я искренне порадовался, буквально расплылся в улыбке, представив, какая она наверняка сейчас милая - Анна сама по себе была очень милой девушкой, а беременность наверняка слегка округлила её слегка угловатую фигурку. Я спросил у неё, кого она ожидает, Анна ответила, что УЗИ показало, что она ждёт близняшек - девочку и мальчика, так что скоро у ЁнДжуна появятся братик и сестрёнка. Я хотел спросить её, как идут дела у Лухана, но она извинилась и сказала, что ей срочно нужно идти, поскольку в связи с праздниками Анне самой приходилось хозяйничать в огромном доме. Вздохнув, я подумал о том, что она всё равно поздравит Лухана от меня, она всегда так делала, несмотря на все мои протесты. В трубке раздались гудки. Перезванивать я не стал, просто решил подождать неделю – как раз через неделю Рождество, кто знает, какой сюрприз приготовила мне Анна. Тем временем, Париж, как и вся Франция, готовился к Рождеству. Предпраздничная суматоха в магазинах и на улицах, гирлянды, огромные нарядные сборные ёлки – мне казалось, что европейцы с большей тщательностью подходят к созданию праздничной атмосферы, чем корейцы. Мандарины, запеченные яблоки в сахаре, глинтвейн – отовсюду доносились прекрасные ароматы, заражающие прекрасным настроением. За три дня до Рождества я впервые улыбнулся за эти два с половиной года, причиной этому стала маленькая девочка, громко смеявшаяся и хлопавшая в ладошки от того, что мама купила ей огромный медовый леденец. Я усмехнулся, но тут же напомнил себе, что если бы я не был трусом, я сейчас покупал бы подарки своему сыну. Естественно, Анна и эту миссию взяла на себя, и на каждый праздник мой сын получал шикарные подарки, которые, по словам Анны, всё равно не приносили ему радости. Она говорила, что ЁнДжун растёт замкнутым, и в свои четыре почти не улыбается, не любит играть со сверстниками и не выносит нянь. Он может часами сидеть за игрушками в одиночестве или с Анной. Я знаю, что виноват в том, что творится с моим ребёнком, но не хотел потерять и его в очередное шестое июня. Пока я размышлял о том, что я плохой отец, проходя по одной из заснеженных улиц, ветер растрепал мои прилично отросшие за это время волосы… И тут я увидел на противоположной стороне улицы парикмахерскую. Недолго думая, я перешёл дорогу и направился туда. Поначалу меня не хотели пускать – похоже, я выглядел совсем плохо, пусть и наверняка я не мог знать, так как предпочитал совсем не смотреть в зеркало. Дождавшись своей очереди и сев в кресло, я уверенно заявил: -Как можно короче. Парикмахерша состригла все выцветшие каштановые пряди, и впервые за очень долгое время я всё же решился открыть уши. Я уже ничего не стеснялся и, если честно, не задумывался о своей привлекательности. Когда девушка закончила со стрижкой, я увидел в зеркале измученного молодого человека, бледного, и, скорее всего, ставшего выглядеть ещё бледнее из-за того, что отросшие от корней волосы были чёрными. Девушка предложила мне покрасить волосы, но я отказался, и, отдав ей денег чуть ли не в три раза больше, накинул пальто и вышел из парикмахерской. Я направился в ближайший продуктовый магазин. Вроде бы я собирался купить только бутылку хорошего вина и ничего больше, но к кассе подошёл с тележкой, до самого верха забитой всякой всячиной. Я усмехнулся тому, что в одиночку мне столько не съесть, но всё же решил устроить себе праздник живота. Проклиная себя за тягу к обжорству, я тащил неестественно тяжёлые пакеты, скорее всего, казавшиеся тяжёлыми из-за того, что я любил доводить себя до отчаяния, не принимая таблетки целыми неделями, и думал о том, что, по крайней мере, можно ещё неделю не выходить на улицу. Через несколько минут после того, как я зашёл домой, в дверь позвонили. Открыв дверь, я увидел девушку-почтальоншу, в руках которой была довольно-таки большая коробка. -Господин Хван? Я только хотел ответить, что девушка вероятно ошиблась дверью, но вспомнил, что выехал из Кореи с новым паспортом, по которому я не Пак Чанёль, а Хван Чанёль. -Да. Я взял коробку из рук девушки и улыбнулся ей. -Распишитесь, пожалуйста. -она развернула ко мне папку с бумажкой, на которой была необходима моя подпись и дала ручку. Я расписался, попрощался с ней, пожелав счастливого Рождества и, закрыв дверь, прошёл в гостиную, попутно распаковывая коробку, которую, конечно же, прислала Анна. Внутри я обнаружил очередную баночку с таблетками, которых мне должно хватить на ближайшие три месяца, письмо и... фотографии моего сына и его рисунки. Я был рад тому, что Анна решилась растить ЁнДжуна как своего ребёнка, потому как не хотел, чтобы ЁнДжун вырос копией дедушки - жадным до денег; судя по последним снимкам, датированным серединой декабря, Анна была как минимум на третьем месяце беременности, и неожиданно быстро выросший ЁнДжун, которому сейчас было четыре с половиной года, на фотографиях выглядел счастливым. Я не заметил, как слёзы потекли по моим щекам, пока я рассматривал фотографии. Помимо новых, Анна выслала мне фотографии моего счастливого прошлого. Я и ХеДжин. Вот наша свадьба, вот она стоит в свадебном платье посреди огромного белого зала, прекрасные каштановые волосы ниспадают на её плечи идеальными локонами, завитыми крупно, а вот я - с этой дурацкой причёской и открытыми ушами, улыбаюсь и открываю шампанское. Мы счастливы, пусть и испытываем некоторое смущение. Вот фотографии из Италии, вот беременная ХеДжин с Анной и Боён, Лухан... Почему я недостоин быть счастливым?... Я отрываюсь от просмотра фотографий глубокой ночью, и на рисунки меня уже не хватило. До Рождества остаётся два дня. Наутро я просыпаюсь поздно, почти в полдень. За окном кружит снег, и Елисейские поля стали белыми, припорошенные снегом и нетронутые людьми, не решавшимися ступить на газон, любуясь девственно чистым белым снегом. Умывшись, я прошёл в кухню, намереваясь сварить кофе. В последнее время я не мог без кофе, и без сигарет в каком-то смысле тоже не мог. Мне наскучили многочисленные посиделки в барах и то, что бывало после них, поэтому я перешёл с одного сомнительного удовольствия на другое. Проведя рукой по волосам, я ойкнул от неожиданности и, затем, проговорив что-то вроде "идиот, ты же был в парикмахерской вчера", взъерошил то, что осталось от когда-то длинных волос. Несмотря на то, что моё настроение было ниже плинтуса, у меня не было настроения сидеть дома, и мне вдруг отчаянно захотелось праздника - именно поэтому я оделся потеплее и пошёл на улицу, несмотря на то, что за окном начиналась самая настоящая метель. Я не чувствую холода, и, вероятно, пугаю людей своим видом - моя кожа приобрела болезненно серовато-жёлтый оттенок, глаза красные, ни намёка на улыбку. Мне очень плохо, и от тоски не спасает уже ни алкоголь, ни эти дурацкие сигареты, одну из которых я стараюсь подкурить прямо сейчас, стоя посреди заснеженной улицы. Ветер, похоже, против вредных привычек, и после десятка попыток я выругался и убрал сигарету обратно в пачку. До самого вечера я бесцельно шатался по улицам, а вернувшись восвояси, я снова сварил кофе и взял с полки первую попавшуюся книжку. История увлекла меня настолько, что я не заметил, как наступила ночь, оторвавшись от книги лишь в третьем часу ночи. До Рождества остаётся только один день, но я, уставший от жизни в целом, всё же не чувствую приближения праздника, пусть даже и в такое позднее время в распахнутое настежь окно доносятся звуки праздничной музыки. С огромным трудом я заставляю себя зайти в спальню и, не раздеваясь, прямо в джинсах и свитере плюхаюсь на кровать. Я надеюсь проспать целые сутки, я надеюсь заснуть и, пожалуй, я предпочёл бы и вовсе не просыпаться, но я не смогу сомкнуть глаз. Проснувшись в восьмом часу вечера следующего дня, я уже не чувствую себя так мерзко. До Рождественской ночи несколько часов, и я уже не надеюсь на то, что моё настроение изменится, что станет легче. Но нужно пытаться жить дальше, и я, открыв холодильник, битком набитый вкуснятиной, принимаюсь за готовку. Одинокая жизнь научила меня создавать кулинарные шедевры просто от скуки, и я старательно колдую на кухне только из-за того что просто не знаю, чем себя занять. Через некоторое время стол ломится от всякой всячины, я выпиваю первый бокал полусладкого красного вина, оно помогает разогнать кровь по телу и мне, похоже, становится лучше. Совершенно неожиданно для меня раздаётся звонок в дверь, я вздрагиваю и чуть не выронил из рук вазу с фруктами, которую я решил переставить на обеденный стол. Неосмотрительно с моей стороны, но, подойдя к двери, я не спрашиваю, кто стоит за ней, а просто открываю. Я не верю своим глазам, замерев от ужаса, пробравшего меня до глубины души, пока гость, растерянно глядя мне в глаза, произносит только одно слово: -Привет... POV Лухан После аварии, унесшей жизни сначала ХеДжин, а затем Боён, я почти сразу уехал из огромного особняка, принадлежавшего семейству Пак. Я слышал, что Чанёль, вроде бы, покончил жизнь самоубийством или же сошёл с ума - что с ним произошло на самом деле, никто не знал, или же знала Анна, но она, будучи доверенным лицом Чанёля, никогда и никому ничего не рассказывала. Если быть до конца честным, первый год после аварии я во всём винил себя - со дня свадьбы Чанёля и ХеДжин я мечтал о том, чтобы они расстались. Любым способом, по любой причине. И вот теперь, когда это произошло, я чувствовал себя ужасно. Дни тянулись один за другим как плохая жевательная резинка, ничем не отличаясь друг от друга. По праздникам мне звонила Анна, или же я звонил ей - мы поздравляли друг друга с Рождеством, новым годом и некоторыми другими праздниками, я передавал подарки ЁнДжуну, не скупясь и покупая каждый раз что-то особенное. Иногда я даже приезжал проведать его - пусть его дед и был против, ЁнДжун тут же подбегал ко мне и обнимал меня, словно боялся, что и со мной что-то может случиться. Я навещал его редко, и каждый раз мне казалось, что он слишком быстро растёт. Второй год после аварии прошёл значительно быстрее первого. Каждый раз, когда я навещал ЁнДжуна, по глазам Анны я видел, что она хочет мне что-то сказать, но каждый раз нам что-то мешало поговорить. Я стал навещать ЁнДжуна реже, и теперь приезжал раз в два месяца. По правде говоря, мне было тяжело навещать его ещё по одной причине. Некоторое время назад я слишком часто стал чувствовать себя плохо и падать в обмороки. После десятого обморока я не выдержал и записался на обследование. Я решил в этот раз не пользоваться помощью Анны и прошёл обследование чуть ли не тайно, пусть и Анна всё равно узнала о результатах. Я не ошибся. У меня не было сил, чтобы сделать из этого трагедию вселенского масштаба, но, как оказалось, в моей голове обнаружилась опухоль. С того дня ещё полгода я пытался бороться с происходящим, но получалось у меня это из рук вон плохо. В какой-то момент я решаюсь сам заговорить с Анной по поводу Чанёля. Я напрашиваюсь в гости и прошу разговора тет-а-тет; мы заходим в рабочий кабинет, я закрываю тяжёлую дубовую дверь и нетерпеливо спрашиваю: -Скажи мне правду, Анна, где он сейчас и что с ним? Она хмурится, вероятно, думая, стоит ли говорить мне правду. -Послушай меня, я не могу больше жить в неизвестности! Если он жив - я хочу увидеть его, если мёртв - отнести цветы на его могилу. Пожалуйста, прекрати мои мучения, скажи правду! -А что, если... что если он не захочет тебя видеть? -робко спрашивает она. -Я как-нибудь с этим разберусь. Пожалуйста, прошу тебя... Ведь ты же знаешь, что я... -Знаю. Именно поэтому я и не хочу тревожить его. Он думает, что если приблизится к тем, кто ему дорог, убьёт их. Он боится. Он не хочет причинять нам вред, поэтому и уехал. Я звоню ему иногда, и его голос так несчастен, я не знаю, как ему помочь, но я не хочу, чтобы ему было ещё больнее. Ты должен понять, что причинишь ему боль своим приездом... -Больнее, чем сейчас, уже не будет. Я болен, и, похоже на то, что скоро умру. Дай нам шанс. Ей нечем возразить мне. Так или иначе, я получаю заветный адрес. За неделю я уладил все дела, мешавшие мне уехать, и двадцать четвёртого декабря я прилетаю во Францию. Уже вечер, и я не рискую ехать общественным транспортом, а сажусь в такси. Меня немного трясёт - то ли от холода, то ли от волнения, но назад дороги уже нет, и, подъехав к нужному дому, я расплачиваюсь, беру дорожную сумку и захожу в нужный дом. Подойдя к двери квартиры, в которой живёт Чанёль, я застываю, словно статуя, пытаясь придумать, как объяснить своё присутствие здесь. В голову ничего не приходит, и я просто нажимаю на звонок. Открывается дверь, и на пороге стоит он - такой чужой, что мне сначала кажется, что я ошибся дверью. Он, похоже, шокирован - впрочем, не меньше меня. Слова вязнут в горле, и единственное, что мне всё-таки удаётся сказать, это робкое "привет". POV Чанёль Мне кажется, что я сошёл с ума, и вопреки тому, как я представлял себе нашу встречу, как я обниму его и попрошу прощения за то, что бросил его, как и всех родных мне людей, я, совершенно внезапно для себя, срываюсь на крик: -Что ты, чёрт возьми, делаешь здесь? Выражение его лица меняется, он и без этого напуган, а сейчас я вижу отразившуюся на его лице боль. Мне ужасно стыдно за себя, но я не могу сдержать себя, в глубине души искренне надеясь на то, что он смертельно обидится на меня и уйдёт, уйдёт навсегда и начнёт новую жизнь. -Ты оглох? Я тебя спрашиваю, что ты здесь делаешь? -Почему ты так со мной разговариваешь? –по-моему, это самый дурацкий вопрос из тех, что я ожидал услышать, и мне даже хочется перестать вести себя, как полный идиот, но меня уже просто не остановить – я серьёзно настроен на то, что прогоню его, пусть мне и не хочется этого делать. Всё, чего я хочу сейчас – обнять его и попросить прощения, но вместо этого я только ухмыляюсь и, стараясь выглядеть как можно естественнее, произношу ещё более наглым тоном: -Как хочу, так и разговариваю. Зачем ты пришёл? -Повидаться. Возможно, я больше никогда не смогу тебя увидеть... -Ха! Я не расстроюсь, даже если мы и в следующей жизни не встретимся! Чао-какао! -отвечаю я и захлопываю дверь прямо перед его носом, чуть было не ударив по лицу. Закрывая замки дрожащими руками, я пытаюсь внушить себе, что поступаю правильно, лучше быть одинокой бесчувственной тварью, чем совсем потерять его, такого родного. Пусть лучше живёт где-то далеко от меня, за тысячи километров, но живёт… На самом деле я ужасно скучал по нему, и вот сейчас, когда он продолжает ломиться в дверь и кричать, чтобы я открыл, его крики разъедают меня изнутри. Я хватаюсь за голову и оседаю на пол, отвечая на крики криками: -Прекрати! Уходи отсюда и не приходи больше! Никогда! За дверью продолжают раздаваться удары, и я удивился тому, что соседи не вызывают полицию. Мой крик переходит в мольбы, Лухан не успокаивается, он кричит, что должен мне что-то сказать, что о таком не говорят через дверь, я кричу, что мне наплевать, и тут же натыкаюсь на страшную правду: -Чанёль, послушай меня, я болен и скоро умру... Я замираю и не верю своим ушам. Как это – умрёт? -Я приехал, чтобы увидеть тебя, потому что не знаю, сколько мне осталось жить. –я слышу слёзы в его голосе, неужели это правда? – Может неделю, может месяц, а может и полгода. Извини, что потревожил. Прощай... Я слушаю удаляющиеся шаги, сидя на полу, и понимаю, что я не могу допустить, чтобы всё закончилось так. Хватит с меня этих глупых смертей! Вмиг я снова открываю дверь, и, впопыхах, не одев никакой обуви, выбегаю на лестницу и нагоняю Лухана в два счёта, радуясь тому, что я живу достаточно высоко и спускаться по лестнице нужно долго и нудно, поскольку лифтов в старом здании не предусмотрено. Нагнав, разворачиваю его лицом к себе и, пытаясь отдышаться, выпаливаю скороговоркой: -Прости, но я не могу этого допустить. Прости... Я не знаю, что и как нужно делать, я знаю о «превращениях» только то, что описывается обычно в фильмах и художественной литературе, своего же «превращения» я уже не помню – я помнил только то, что на меня накинулось нечто, это нечто вонзило зубы в мою шею и пило мою кровь до тех пор, пока я не потерял сознание. Велика вероятность, что то, что я собрался сделать, не сработает или что я ненароком убью его, но я уже прижал его к стене всем своим телом, он хрипит и спрашивает, что я делаю, а я и сам не могу объяснить, что я делаю. Я стискиваю его в объятиях и чуть склоняюсь к его шее. Нерешительно, но быстро я приникаю губами к выступающей под кожей артерии, и он не успевает даже толком вскрикнуть, как я, шумно выдохнув, впиваюсь в его нежную кожу, с первого раза прокусывая её. Он кричит и пытается вырваться, я сдерживаю его, потому что боюсь, что могу поранить его больше, чем нужно. Лухан хрипит, он пытается кричать, зовёт на помощь, но у людей праздник… Безразличные люди – никто не придёт на помощь, даже слыша жуткие крики. Всем на всё наплевать – современная Европа ничем не отличается ото всего мира, думаю, даже если бы всё произошло в Сеуле, а не в Париже, ничего не изменилось бы от этого. Мало-помалу стоны и хрипы затихают, Лухан обмяк в моих руках, я чувствую, как его сердце, только что грозившееся выпрыгнуть из груди, замедляется и понимаю, что нужно оторваться от него. Я задерживаю дыхание и размыкаю челюсти. Отстранившись от него, я вижу, что я наделал – молочно-белый шарф и светло-серая лёгкая кофта, одетая под тёплое пальто, пропитаны бурыми пятнами, взор Лухана затуманился, он дышит, сопротивляется ужасной слабости и желанию заснуть, вероятно, он думает, что если заснёт, то больше не проснётся. Он смотрит на меня, и во взгляде его больше нету боли, словно я выпил её всю вместе с огромным количеством крови. Он пытается мне что-то сказать, но я не слышу. Пошатнувшись, Лухан хватается за меня, я подхватываю его на руки и несу обратно в квартиру, очень быстро. Положив его на постель, я возвращаюсь на лестничную площадку, забираю небольшую дорожную сумку, закрываю дверь и снова иду в спальню. Я сел на краешек кровати и взял его за руку. Я не знаю, чем могу помочь ему сейчас, и мне даже кажется, что я сделал что-то неправильно. Но что сделано, то сделано, и я, сняв с Лухана тёплое пальто, поудобнее устраиваю его на подушках, наплевав на то, что перемазал всё белоснежное бельё его кровью. Затем я иду на кухню за стаканом воды и чудо-пилюлями, которые всё это время поддерживали только мою жизнь, а теперь пригодятся и Лухану. Я заставляю его выпить содержимое стакана, хоть и рана на его горле ужасна. Проходит ещё несколько минут, и я вижу, что ему стало лучше – дыхание выровнялось, кровотечение прекратилось, сознание вернулось к нему. Он был напуган и смотрел на меня так, как смотрят жертвы на серийных убийц. Я не мог ничего сказать ему, но знал, что, по крайней мере, он теперь не умрёт. Это единственное, что меня утешало. Я провёл рукой по волосам Лухана, по его лицу, и тихонько заговорил: -Я не знаю, сможешь ли ты простить меня за то, что я сотворил с тобой, но я не могу потерять и тебя. Я потерял уже однажды всю семью, потом лучшего друга, жену и Боён. Я не могу потерять тебя и ЁнДжуна. Не могу. Ты можешь бросить меня, можешь уехать, но теперь я буду спокоен за тебя. Ты не умрёшь теперь… -я беру его руку в свою и зачем-то целую его пальцы. Лухан улыбается, пусть и улыбка кажется какой-то косой, он снова пытается что-то сказать, но я ничего не слышу, и мне приходится склониться над ним, чтобы хоть что-нибудь разобрать. -Знаешь, ты такой красивый… -я смотрю на него выпученными глазами – похоже, он тронулся умом от пережитого ужаса; Лухан же пытается рассмеяться, но вместо этого хрипит и кашляет. –Нет, правда. Я ни разу ещё не видел тебя таким красивым. Это… это из-за моей крови? Мне становится интересно, и впервые за два с половиной года я, встав с кровати, сдёргиваю материю, скрывающую огромное настенное зеркало и тут же понял, о чём он говорит – моя кожа приобрела чудесный персиковый оттенок, здоровый, словно я выпил огромный стакан деревенского коровьего молока, в моих глазах не было усталости – в целом, я выглядел как герой одного из тех фильмов про вампиров – бледный, но такой прекрасный, словно я не человек, сказочное существо. Что же ждёт нас теперь? Не совершил ли я ошибку, решив за Лухана, что ему нужно жить не несколько дней или месяцев, а несколько сотен, может быть тысяч лет, а может и дольше? Не устанет ли он от вечной молодости? Не сойдёт ли с ума от свалившейся на его плечи невыносимой ноши? Ответы на эти вопросы я узнаю чуть позже, а сейчас – я посмотрел на часы, показывавшие, что новый день уже две минуты как начался – смог лишь повернуться к Лухану лицом и, немного грустно, с кривой улыбкой на устах, как можно увереннее сказал ему: -С Рождеством, Лулу. С началом новой жизни.