О (не)любви понемногу (не)правильные драбблы)

Впервые нелюбовь Алексей Арестович познал в их кабинете, именно тогда, когда Мишенька уходил от него к другому. Она не была похожа на что-то разрушительное, губительное. Она скорее напоминала громадную лавину – вот ты стоишь безмятежно под приветливым солнцем на вершине горы, а та вдруг лихо сбивает тебя с ног ледяным слоем окончательного принятия, от которого дышать становится трудно. Окончательного принятия собственных чувств, перво-наперво. Теми, что тешил свое самолюбие. Теми, что давным-давно являлись намного больше, чем просто коллеги… чем просто близкие друзья. Теми, из-за коих “головой о стену”. Поразительная четкость понимания обрушилась на Алексея так ярко и ясно, что у него более не осталось даже капли сомнения, отрицания, да вообще чего-либо, что могло помешать ему признать очевидную истину: он готов сделаться для Миши дождем в огне и воздухом под водой. И он опоздал. Его устали ждать. Бессознательно, великое множество раз Арестович прокручивал вязкую и весьма упрямую думу о том, что мог предпринять, чтобы удержать Подоляка возле себя. Он совершенно точно мог заставить остаться. Михаилу-то надобно было всего ничего. Знать, что действительно нужен ему. И, конечно, любим им. Но когда Алексей наконец-то сознался сам себе, наступило треклятое поздно. К Ермаку на доклад он пожаловал без стука. Арестович возвратился обратно в их кабинет и тотчас уволил на себе пронзительный взгляд акварельно-карих глаз. Обладатель этакой неземной красоты определенно не ведал, что предпочесть – то ли стремительно рвануть на оказание помощи, то ли изобразить спокойствие и равнодушие. – Что произошло? Тебя побили за плохой отчет? – слабая попытка пошутить. Лоб разбит в кровь, – однако боль Алексей совсем не ощущал. – Нет. Я побил, – в ответ он не лукавил. Швырнув папку с документами на белый круглый стол, Арестович бессильно приземлился на довольно-таки обветшалый за прошедший год кожаный коричневый диван. Без понятий, что сейчас будет лучше: сидеть и переваривать все в одиночку или откровенно поговорить обо всем с мужчиной главы Офиса. Трудный – для обоих выбор исполнил Подоляк. Михаил бесшумно подошел с медсумкой да аккуратно устроился прямо рядом с ним. Едва теплая ладонь коснулась его щеки, чутка повернув лицо. В тот же самый момент тонкие пальцы не без усилия открыли туго запаянный пузырек с прозрачной жидкостью – по помещению секундой разлетелся стойкий, едкий запах спирта. Щедро плеснув горючей воды на ватный диск, Подоляк заботливо обработал ничегошеньки не значащую рану. Опосля издевательски наклеил детский пластырь с забавным зверем, а вернее, с медвежонком. Словно меткой пометил: собственность Михаила Михайловича Подоляка. Повисла звенящая тишина. – Льоша, будь ласка, не мовчи, – тихим шепотом, будто прося доверить тайну государственной важности, молвил Михаил, искусно все прибирая за собой да закрывая аптечку, как заправский врач. – Вы с Андреем Борисовичем… – он попытался произнести, но его горло сдавило спазмом. Пока это только тускло мигало мыслью в сером веществе, выходило не так мучительно. Миша и Ермак. Они пробовали создать что-то единое целое, то, что должно было спасти от зимы в сердце. Ведь у каждого из них сохранилась лишь половина, а вторая вдребезги разбита и растоптана горячо любимыми ими людьми. – Андрей был не один!.. Ты обо всем догадался, да?.. Алексей кротко кивнул. А может быть, попросту невольно дернулся. – Иногда я очень-преочень жалею, что у вас светлый ум, господин Арестович, – горькая усмешка уголками губ, сродни густому благоуханию полыни. – Видите ли, я старался, правда, старался полюбить вновь, никого при этом не ранив. И все же, нельзя разлюбить человека. Любовь, пускай и невозможная, никогда не умирает… Остается с нами вечно. Сие не привычная улыбка Мишеньки. Какая-то чужеродная. Нет и той доброты в родных очах. Знатно веяло колючим холодом. От острого ощущения того, каким он проявился черствым эгоистом, Алексею захотелось вовсю зажмуриться. Еще сильнее – хотелось спрятаться в "домик". А надо было просить прощения. За то, что слишком долгое время молчал, за то, что уязвил своим LIVE-ом, за то, что отталкивал, за то, что отдавал, за то, что отпускал, за то, что упустил шанс на счастье с человеком, которого по-настоящему любил. – Поэтому здесь и сейчас бесповоротно зафиксируем… – продолжали механически вещать, подобно радио. В тоне голоса напрочь отсутствовали звонкие вибрации, кои обычно воодушевляли всех слушателей. Эту жесткую, жестокую фиксацию он уже слышал: «Леша, любовь к тебе – это только моя проблема, и к тебе никакого отношения не имеет. Забудь то, что я сказал в тот день». Сегодня эти слова приходились ему абсолютно не по вкусу. Неприятные. Печальные. Посему несдержанно перебил: – Ага. И «крайне эффективно», «правильно расставлять акценты», «риторика», «нарратив», «масштабировать», «субъект по фамилии». Хэштег все-мы-немножко-подоляк. Привет, инстаграм. Михаил заразительно-радостно улыбнулся. Взор знакомо заискрился смесью мягкости и дерзости. В придачу огнем, что плавил кровь да рождал страстное желание – обнимать, целовать, обладать. И сие не имело никакого сходства с бледной, хрупкой нежностью к Насте. – Лешка, я бы тебе добавил. Однако ты сам себя уже дюже наказал. Вот никак не получается взять в толк: зачем?.. Арестович вздохнул, словно отпуская себя. – Не «зачем», Михась! Ты должен был спросить почему? Потому… Алексей запнулся. Потому что не желаю и далее наблюдать за твоими красивыми романами со всякими там Иванами. Грубо. За такое ему смело можно таки дать леща. Потому, что оба свободны. Бред. А как же обязательства перед семьей. Он женат. Обществом. Он не гей. В конце концов, перед Андреем Борисовичем. Снова этот порыв заткнуть себя. Свои чувства. Те, что родились между грудью и животом золотой осенью двадцатого года. С первой секунды. С размахом. В просторном холле здания на Банковой. На вопрос: кто это? Завистливо бросили: новая подружка Ермака! Те, что грозили в случае принятия камня на камне не оставить от его имиджа нарцисса. – …что знал бы ты, как я старался не влюбиться в тебя. Как влюблялся, несмотря на всю силу воли, ту самую силу воли, с помощью которой сделал себя. И как теперь прошу, чтобы ты любил меня. Резко схватив Подоляка за плечи, Арестович осторожно опрокинул того на диванчик да придавил своим весом, пресекая любой побег. – Леша, умоляю, не давай мне ложной надежды. Не толкай меня в пропасть под названием: сокрушительное отчаяние. И таким же резким рывком Алексей впечатал Михаила в свои губы. Не то агрессивно, не то ласково. В груди сумасшедше заколотилось о ребра сердце. Желанное тело почти опьянило. Дыхание участилось. Вдох. – Блин… Как же крепко я влип, – хрипло заключил Подоляк, обнимая. Выдох. – Мы влили, – триумфально ухмыльнулся Арестович, целуя. И опять, и опять, и опять.