Происшествие на улице артефакторов

      В эту ночь Фридрих не сомкнул глаз, а за окном его каморки в доходном доме уже наступали предрассветные сумерки. Устав лежать, смотря в потолок, он решает приступить к последним приготовлениям.       Он тяжело поднимается, с немного дрожащими от волнения ногами встаёт с кровати и усталыми глазами отыскивает в полутьме свою дырявую шинель и накидывает её на свои тощие плечи. Затем ветеран нащупывает под платяным шкафом латунный ключ, вставляет его в замочную скважину сундука у изножья кровати и открывает. Разгребши лежащее сверху тряпьё, ветерану предстаёт его старое, но верное оружие, которое он рассматривает с некоторой ностальгией и грустью в глазах. Треснутое ложе из ореха и слегка оплавленное дуло с раструбом, спусковой крючок с латунной предохранительной скобой и недавно отремонтированный кремневый замок - этот мушкетон не один раз спасал отставного вояку, но, похоже, сегодня он втянет его в беду.       Фридрих уже хотел доставать амуницию, но руки предательски тряслись. Такое волнение отставной солдат испытывал лишь раз в жизни - перед первым своим боем, когда в решающий момент его эскадрон должен был вонзиться в самое пекло битвы кавалерийским клином и сместить чашу весов в сторону Империи.       Всю ночь Фридрих провёл размышляя, правильно ли он собирается поступить. Тогда, во многочисленных боях, он действовал по приказу и чётко знал - он делает что должно. Здесь же инициатива всецело принадлежит Фридриху. Казалось, он всё для себя решил окончательно, но где-то в глубине души у него всё-таки засело чувство, поражающее отдельных людей и целые армии опаснее всякой пули, клинка или заклинания - сомнение.       Будучи не в силах взяться за ружьё в таком состоянии, Фридрих находит решение - заглушить свой внутренний голос проверенным веками средством. Хрустя костями и скрипя сухожилиями, он облокачивается на спинку кровати, нащупывает под ней полупустую бутылку с крепким ромом, вытаскивает тугую пробку и залпом выпивает почти всё её содержимое, после чего, не закрывши, небрежно ставит её на пол и проливает оставшееся спиртное. Не прошло и пяти минут, как нутро Фридриха наполнило приятное тепло и чувство уверенности в себе и своей правоте. Заглушив внутренний голос, ветеран, наконец, принимается заряжать оружие: насыпать порох на полку, засыпать порох в дуло, затем дробь, прибить шомполом, взвести курок - все эти действия за годы службы были доведены до автоматизма. На порох и дробь тот совсем не скупился, и плотно забил такой заряд, что, вне всякого сомнения, оружие его не выдержит. Фридрих это понимал.       Наконец, Фридрих в последний раз проверяет всё ли на месте и, спрятав заряженное оружие под подолом шинели, выходит за дверь своей комнаты на третьем этаже. Он старается наступать на скрипящие деревянные ступени как можно легче - лишнее внимание ему ни к чему, — и успешно спускается ко входной двери, и выходит на улицу.       Было влажно и душно. Недавно прошёл сильный ливень, какие часто случаются в этой области весной, и на улице не было ни единой более или менее сухой поверхности. Тем не менее бывалый солдат, находящийся в состоянии обречённой решимости уже почти сутки, этому нисколько не смущён. Он садится на мокрую, разбухшую из-за влаги скамейку под окном и решает закурить в последний раз. Своей мозолистой рукой ветеран нащупывает в пальто деревянную трубку и немного табака, смешавшегося в кармане с пылью и сором, затем подносит заправленную трубку к горящему рядом масляному фонарю, чтобы закурить, попутно прикрывая лицо от его света - огонь всегда вызывал у Фридриха некоторую нервозность, - и неспешно делает глубокую затяжку за глубокой затяжкой, параллельно смотря на улицы с отрешённым видом.       Его взор падает на пекарню, где уже через каких-нибудь полтора часа толстяк Полди вместе со своим сынишкой будут печь замечательные пироги для горожан. Фридрих сам любил заглядывать к нему за душистой горячей выпечкой. Потом Фридрих окидывает взглядом стоящую немного дальше кузницу герра Адлара, любезно согласившегося в знак уважения перед профессией починить ветерану ружейный замок по сходной цене. Наконец, его взгляд доходит до самого конца улицы, где останавливается на таверне “Медовый дом”, которой владеет старая вдова Хельга.       Именно эта таверна стала одной из ключевых деталей для замысла Фридриха. Запивая своё горе за очередной кружкой пьянящего мёда, он встретил себе замечательного собутыльника - работника бумажной мануфактуры по имени Алтан. Этот молодой, но уже изрядно замученный парень с каждой встречей за кружкой хмельного напитка выкладывал солдату деталь за деталью. Рассказывал о том, какой Ханс Рау - хозяин мануфактуры - низкий и грешный человек, как он выжимает из работников все соки и не считает их за полноценных людей. Например, однажды, он самолично выпорол десятью ударами кнута мальчугана лет 13-ти за то, что тот на минуту прекратил мешать чан с бумажным сырьём по причине невыносимой усталости. Или, как бы сказал герр Рау - невыносимых лени и богохульства перед заветами Святых.       В свою очередь Фридрих делился с собутыльником и своими трудностями, переживаниями, своим горем. Нельзя сказать, что в конечном итоге пьянство и жаление себя принесёт кому-либо из них двоих пользу, но что ещё остаётся ветерану, живущему - а вернее выживающему - на нищенскую пенсию и простому рабочему, пытающемуся прожить на едва ли менее нищенскую заработную плату?       Во время последней из таких встреч Алтан обмолвился о том, что Рау, большую часть времени проводящий в загородном имении, собирается в скором времени наведаться осмотреть своё предприятие. Также он после дальнейших расспросов Фридриха рассказал о том, что хозяин мануфактуры по обыкновению любит проезжать на своей роскошной карете, запряжённой тройкой чёрных лошадей, по улице артефакторов, где якобы в одной из мастерских проходит практику сын промышленника. В этот момент Фридрих понял, что второй шанс может представиться ему очень не скоро и надо решительно действовать, пока он не спился до ещё худшего состояния.       Попутно раз за разом прогоняя все детали замысла и события последних дней у себя в голове, Фридрих докуривает трубку, после чего направляется к стойлам, где на привязи находится его старая чалая кляча по кличке Лора. Содержание Лоры обходилось и без того бедствующему драгуну на пенсии в немалую сумму. Нередко Фридриху приходилось питаться тем же овсом, что он покупал для своей лошади. Лора была уже не слишком молода, но всё же любой фермер был бы рад купить её для своего хозяйства, что дало бы её нынешнему хозяину достаточно средств, чтобы жить в хорошем достатке по крайней мере два-три месяца, а также избавило бы его от обременительного долга содержать кобылу. Однако Фридрих всякий раз гнал мысли о продаже кобылы прочь - для него теперь не было на этой земле никого столь же родного существа, с кем было пройдено вместе столько всего, столько трудностей, приключений и сражений - от первой битвы и до выхода на пенсию они были неразлучны как вода и волны, как крестьянин и мотыга, солнце и его тёплый свет - одно не может существовать без другого. После всего пережитого продать Лору в руки какого-нибудь плантатора, который ради прибыли тяжёлым трудом загнал бы её в могилу, было бы самым настоящим предательством.       Фридрих идёт медленной поступью по лужам, в которых временами ловит отражение своего заросшего и обвисшего от недоедания лица, после чего в порыве какой-то брезгливости отводит взгляд в сторону. Гораздо приятнее ему смотреть на мордочку своей верной Лоры, к которой он сейчас подходит и приветствует. Он треплет Лору за её густую гриву, одновременно протягивая на ладони слегка запылившийся кусочек сахара, который кобыла съедает с большим удовольствием, в то время как Фридрих с большой радостью на неё смотрит. Наконец, он бросает на неё тяжёлый и печальный взгляд, как бы говоря: “Пора”- заканчивает с сантиментами, седлает лошадь и с некоторым трудом взбирается ей на спину, после чего направляется в сторону улицы артефакторов.       Солнце постепенно встаёт из-за домов и улицы наполняются шумом толпы, идущих куда-то по своим делам. А Фридрих всё ждёт, сидя на своей кобыле, и иногда проверяет под пальто, на месте ли мушкетон. Секунды ожидания кажутся минутами, а минуты - часами. На вопрос: “Сколько ты там ждал?” самое точное, что Фридрих мог бы ответить, это “Долго.”. В какой-то момент дурманящий ром начинает выветриваться из его головы и в ней снова освободилось место для мыслей: “Зачем я это делаю?”, “Чего я добиваюсь?”, “Чем я буду лучше, чем ОН?”. Фридрих уже было почти смирился с бессмысленностью своей затеи. Вот он уже тянется к поводьям, чтобы повести свою Лору обратно в стойла, как вдруг к гаму улиц прибавляются новые звуки: звук гремящих колёс и ржущих лошадей. Ещё одно мгновение и вот уже по улице с грохотом проносится роскошная карета, запряжённая тремя чёрными как антрацитовый уголь жеребцами. Горожане едва успевали уходить с пути несущейся вперёд кареты и будет большим преуменьшением сказать, что погонщик с пренебрежением относится к пешеходам.       Вне всякого сомнения этот конный экипаж принадлежит Хансу Рау - тому самому владельцу мануфактуры, тому самому негодяю, к которому у Фридриха есть свои счёты. Фридрих уже крепко держит поводья, но медлит. Пока карета удаляется, всадник не может пришпорить свою лошадь и отправиться в погоню. Как будто какая-то незримая сила сковала его волю и не даёт пошевелиться ни одной конечности, ни одному мускулу. Вместе с телом оказывается парализован и разум, теперь не способный породить какую-либо связную мысль, лишь сигнал: “СТОЙ”, который для Фридриха как будто бы и не порождение его утомлённого и взбудораженного сознания, а настоящий звук. Настолько громкий, что ещё немного и, оглушённый его неслышимой другим громогласностью, суровый солдат прижмётся к гриве своей дорогой Лоры и не сможет делать ничего, пока этот негодяй Ханс Рау ещё в городе. Конный экипаж уже начинает скрываться за углом, но в этот самый момент Фридрих своим не по годам острым зрением замечает, как карета Рау в резком повороте сбивает проходящую по улице молодую пару. Слышится гам удивлённой толпы и зеваки собираются вокруг невинно пострадавших. Фридриха в это мгновение будто бы окатило ледяной водой, мучительное оцепенение прошло почти сразу же и теперь в его разуме повторяется раз за разом другая мысль: “Догнать мерзавца! Он больше не навредит никому”.       Драгун пришпоривает Лору и натягивает поводья, отправляя своего верного скакуна в погоню чёткой и громкой командой “Вперёд!”. Бывалый кавалерист на своей старой кляче несётся галопом через толпу с такими ловкостью и осторожностью, на какие способен только человек, проведший в седле большую часть своей жизни, но в то же время настолько быстро, что старая лошадь совершенно точно не выдержит такого слишком долго. Вот уже карета снова в поле зрения Фридриха. Ведя лошадь правой рукой, он протягивает левую руку в подол шинели и достаёт оттуда заряженный под завязку дробью и порохом мушкетон. До кареты остаётся не больше сорока метров и драгун уводит свою лошадь таким образом, чтобы подъехать к правому борту экипажа. В этот момент Фридрих уже едва ли раздумывает над тем, что он делает - все его действия были заучены до автоматизма ещё на службе и, пользуясь этим, он отбрасывает всё, что могло бы помешать исполнению задачи: здравый смысл, эмоции, воспоминания - всё заперто в темнейшем подвале его разума, чтобы освободить место для рефлексов и инстинктов.       И вот всадник уже почти поравнялся с каретой. Он тянется в шинель, протягивает руку с мушкетоном на полную длину, направляет дуло в окно кареты и нажимает на курок слегка заранее, зная про задержку между ударом замка и выстрелом. В этот самый момент время для Фридриха будто остановилось. В окне он видит обрюзгшего плешивого мерзавца в очках и стоящем как целый доходный дом наряде - Ханса Рау. Человека, причинившего столько боли, что для Фридриха, наверное, даже смерть её не уймёт. Уже вот-вот и негодяю будет отплачено сполна, но всадник замечает, что Рау внутри не один. Рядом с ним расположилась маленькая леди лет девяти со светлыми кудрявыми волосами. Широко открыв рот, она в ужасе смотрит своими большими, чистыми и глубокими как горное озеро глазами прямо в душу Фридриха, в его темнейший подвал, в котором закована большая часть того, что делало Фридриха тем, кем он являлся - храбрым и благородным воином, защищающим слабых, верным мужем и примерным отцом. Напротив них юноша не старше 19-ти лет. Он уже подскакивает вперёд, думая, наверное: “Я не дам никому навредить моим близким!”, и уже собирается закрыть их своим телом, но уже слишком поздно. Поздно, чтобы защитить своих близких и поздно отказаться от своих намерений. Огонь с затравочной полки добирается по брандтрубке до основного заряда в стволе и мушкетон долей секунды позже извергает беспощадное облако свинцовой дроби в салон.