Афтепати

      Он никогда не жаловал эти шумные алкогольные празднества, названные простым и незамысловатым «вечеринка», недолюбливал угнетающую атмосферу, расползающуюся по душному помещению с кучей пьяных студентов и даже залётных школьников. Им, кажется, всегда было весело доводить себя до дикого состояния, а потом в беспамятстве скакать по паркету чужого загородного дома, замызганного и заблёванного отходами из-за них самих. Тигнари не разделял этого всеобщего неразумного веселья.       Конечно, вечеринки бывают совершенно разные, вот только со своими друзьями он ещё ни разу не попадал на роскошную культурную пати, где бы юноши и дамы деликатно беседовали, скрывая смешки в шёлковых перчатках. Вечеринки — это обязательно хаос, так уж сложилось в голове у черноволосого, а впрочем, субъективные толкования тут ни к чему.       Тигнари ненавидит звенящий шум бутылок и развязные улыбочки приглашённых. Он просто ненавидит чёртовы вечеринки.       И именно поэтому идёт на одну из них в сопровождении каких-то знакомых из университета. Миленькая одногруппница уломала его пойти прогуляться со всеми в эту субботу, но кто же знал, что прогулка окажется «праздником» в честь дня рождения её старшего брата. Поначалу всё идёт не так плохо, Тигнари даже умудряется поддержать зарождающийся диалог о всяких мелочах, однако с каждой минутой его призрачный интерес к этим людям угасает, не оставив и следа по итогу. Теперь он плетётся позади всей процессии и, лениво двигая правым ухом, старается вникать в разговор. Шумный Кавех с малознакомым Тигнари одногруппником, которого блондин называет просто «братаном», в унисон желают нажраться до умопомрачения, хрупкая Нилу в излюбленной нежной юбке щебечет с подружками, постепенно отдаляясь от остальных. Дэхья и Кандакия по обыкновению смеются и рассказывают нелепые истории громче всех, перебивая даже меланхоличную мелодию, медленно играющую в голове фенека.       В принципе, не так плохо, а всё потому что больше вечеринок Тигнари ненавидит свою ненормальную семью. И возвращаться сегодня в холодные стены дома он не планирует.       Двухэтажный дом на отшибе поначалу не кажется Тигнари особо впечатляющим: холодный светло-голубой покрас, минималистичный внешний вид и скромная цветочная дорожка — всё это не вызывает ожидаемого «вау» эффекта, хотя в любом случае самому брюнету о таком жилье лишь мечтать. Шумная компания вместе с замыкающим процессию Тигнари вваливается во входную дверь, кто-то попутно поздравляет неизвестного до сегодняшнего дня брата Коллеи, кто-то уже бежит к стойкам с закусками и лёгкими напитками. Фенек же действительно не знает, куда себя деть и как себя стоит вести в таком огромном помещении ещё и без сопровождающего. Он оглядывается на шикарную парадную комнату, вновь возвращается взглядом на коридор и зажимает обеими руками жутко чувствительные к шуму уши, похожий на маленького ребёнка, затерявшегося среди стеллажей торгового центра. Наверняка выглядит глупым неандертальцем. Да плевать!       Попутно хватаясь за интерьер и лица людей глазами, по возможности всё запоминая, Тигнари сквозь образовавшуюся толпу продвигается в соседнюю комнату размерами чуть скромнее предыдущей. Тут уже играет относительно приятная музыка, которой любезно руководит низкий светловолосый юноша, утопающий во всевозможной гарнитуре, но неизменно улыбчивый. «Добрая душа» — говорят про таких, хотя, ей-богу, Тигнари даже не знает этого местного диджея, да и не думает интересоваться им.       Одногруппники тусуются в соседней комнате: поют и разбивают бокалы с алкоголем, да так яростно, что звон стекол разлетается по всему дому. Бешеные люди, как это может доставлять удовольствие? Тигнари бы не отказался сейчас посидеть в тишине со своим бесхвостым котом, подобранным на улице на прошлой неделе. С ещё большим удовольствием он помог бы знакомому старику в его скромном цветнике у подъезда. Но он всего лишь здесь — в месте, которое ему неинтересно, с людьми, которым не интересен он сам. Тигнари с самым кислым видом шагает до столиков с пирожными и берёт одно, проталкивая в рот за один укус. Ещё одно. И ещё. Всё-таки готовят в этом местечке недурно! Тем более всё халявно и никто не посмотрит на тебя с осуждением — много едят совершенно все.       Черноволосый, непонятно даже чем движимый, хватает тяжеленную бутыль вина с расфуфыренной этикеткой на итальянском и вместе с ней под чужие непонимающие взгляды ретируется в глубь особняка. Может же позволить себе немного выпить в хорошей компании. В одиночестве, в смысле. Всё равно делать здесь больше нечего, а видеть холодные глаза матери с порога квартиры совсем не хочется. От последней ссоры она ещё не отошла, а значит, продолжит грузить Тигнари своими бессмысленными доёбами. Вот бы завтра она ушла на проклятую работу с утра пораньше… Было бы замечательно, если бы фенеку потом позвонили прямиком из морга и неискренне выразили соболезнования за её смерть в какой-нибудь автомобильной катастрофе или вроде того. Лучший праздник.       Тигнари минут десять бродит слепым котёнком по многочисленным лестницам и комнатам в попытках найти наиболее комфортное место для самобичевания. И когда юноша, наконец, обнаруживает туалет, ещё совершенно пустой и не забитый блюющей алкашнёй, он заранее осознаёт, что обязан занять его и закрыться на два замка для пущей надёжности.       Атмосфера даже здесь какая-то чрезмерно возвышенная. Ни замызганных полов, ни дрянных окурков по углам, а пахнет стандартным освежителем воздуха по типу «морская свежесть». Тигнари не привык. Он втискивается в аккуратное пространство меж толчком и зашторенной ванной, чтобы выглядеть для самого себя ещё более забитым и обиженным жизнью. Деревянная пробка от полусладкого успешно отковыривается острыми клыками и сплюнута куда-то под ноги. Из бутылки выходит ароматное дымчатое облако, чтобы раствориться в пространстве, даже не донеся до носа фенека запаха алкоголя.       Пьёт Тигнари прямо из горла, жутко некультурно и в какой-то степени похабно, ведь багровые тонкие струйки проливаются мимо сладких губ и словно кровью окрашивают тёмно-зелёное худи — последнее, что тогда заботило Тигнари. Он не пристрастен к алкоголю, единственная его проба — тёплое пиво в восемь лет, и, сказать по правде, для ребёнка это просто настоящая травма. И вот он, совершенно неумеющий грамотно пить, хлестает это грёбаное итальянское вино на холодной плитке в чужом доме, заливая свою грёбаную одежду липким напитком, и, блять, плачет взахлёб от того, что алкоголь с непривычки противно ошпаривает всё горло газами.       — Сука… — выдаёт в пустоту студент, неясно кого имея в виду.       Быть может, мать, что никогда не занималась своим ребёнком и в результате забросила его воспитание?       Окружающих? Одногруппников, которые чхали на Тигнари, ведь он далеко не их человек, а будто из параллельной вселенной уродливый инопланетянин.       А возможно, себя?       Он лакает всё, грязная свинья, словно это чёртовый виноградный сок, и просто засыпает с горящими от опьянения щеками. Не хочет походить на буянивших весельчаков на нижнем этаже, но на деле-то не лучше.       Когда ручка входной двери рьяно дёргается из стороны в сторону, пьяный Тигнари и ухом не шевелит — незваный гость всё равно не зайдёт, здесь закрыто. Снаружи слышится мужское «ой», и некто тянет дверь на себя, без малейших препятствий заглядывая внутрь.       — Я же закрыл… — обиженно тянет слова Тигнари, рукой намекая парню срочно уйти прочь. Он ценит своё одиночество, да к тому же видок его сейчас отвратительно помятый.       Вошедшим оказывается одногруппник Тигнари, приятель Кавеха и просто откровенно потрясающий мужик. Имя Тигнари, конечно, не помнит, но ему и не стыдно — они никогда не были даже приятелями, максимум обменивались стандартным «привет», сталкиваясь в коридоре ВУЗ’а.       — Предупреждали же, что замок туалета на третьем этаже неисправен, глупыш, — парень снисходительно хмыкает, пройдя внутрь и прикрыв за собою дверь. — Бог ты мой, что творится!       И что ему тут не нравится, павлину ряженому? Сюда его и не приглашал никто. Танцевал бы вместе с остальными!       Тигнари хочет привстать, чтобы в лицо тому плюнуть все слова негодования, роем зажужжавшие в пустой голове, но стопа фенека нелепо подворачивается в первую же секунду, вынудив того плюхнуться обратно на насиженное местечко с недовольной бранью. Одногруппник никак не комментирует эту ущербную попытку бунта, а лишь по-турецки садится рядышком, ближе поджав к себе ноги, словно Тигнари может зверем вцепиться и отгрызть лакомый кусочек чужой плоти.       — Я просто посижу, окей? Посмотрю, чтобы ты не смастерил из этого, — парень взглядом указывает на опустошённую бутылку, — розочку и не вскрылся ей же в ванной.       Тигнари будто бы осознанно кивает в ответ, хотя на деле даже половины не слышит.       — Жизнь не вдохновляет? — снова открывает рот пепельноволосый, видимо, действительно полагая, что вусмерть пьяный Тигнари готов поддержать философскую беседу. Несмотря ни на что, фенек внезапно вскидывает вверх палец, деловито заявляя:       — Тебя зовут аль-Хайтам!       Тот смеётся, определённо не ожидая такой «ответ».       — Для тебя просто Хайтам.       — Я такой особенный, а? — с пьяной улыбочкой интересуется черноволосый, явно не поняв, о чём вообще мелит. Хорошее вино. Качественное вино. Тигнари громко икает, что определённо не придаёт ему большего шарма.       — Особенный.       Сказанное будничным тоном слово отражается эхом в сознании Тигнари. Таким громким по своему значению прилагательным его ещё никто не называл. Звучит как потенциальная ложь. Фенек протягивает синевато-бледную руку вперёд в попытке ухватиться за образ Хайтама, но лишь машет ею в воздухе, не способный достоверно оценить расстояние между ними. Каково удивление, когда тот сам двигается ближе, чтобы перехватить грустно упавшую на колени ладонь своей огромной и тёплой.       Так и застывают.       Тигнари уже не помнит, почему вскоре плачет навзрыд, почему позорно размазывает по усталому лицу грязные слёзы и почему, чёрт возьми, придурок Хайтам не брезгует заключить маленькое тельце в свои объятия. Фенек успевает вспомнить все испытанные на собственной шкуре унижения и побои матери, несомненно делится ими с новым собеседником и выплакивает как минимум годовую норму слёз пятном в чужую серую футболку.       До утра он так и не слышит ни одного недовольного слова, а когда мерзкая масса пирожных и алкоголя комком подкатывает к горлу, две заботливые руки осторожно держат передние пряди волос.