Бессильный

— Прости, Айзава. — Снова? — Мне правда очень жаль.       Всемогущий виновато поджал тонкие губы и, аккуратно придерживая чужие бёдра, двинулся назад, вынимая начавший опадать член. Вина и неловкость легли тёмным пятном на лицо. Это уже не первый подобный раз. Ужасная рана, полученная много лет назад, изношенность организма из-за многочисленных изнуряющий обследований, анализов, операций, капельниц становилась с каждым годом всё заметнее и заметнее. Возраст тоже не прибавлял сил, наоборот, становился добивающим фактором. Органы начинали барахлить, выдавая иногда такие неприятные сбои.       «Хорошо, что эрекция хотя бы была», — эта депрессивная мысль посещает Всемогущего, пока он смотрит на разгорячённое тело под собой. Крепкое, сильное, со старыми шрамами, местами чуть влажное от пота. Айзава был здоров, молод, ладно сложен. Он был невероятно красив в своей зрелости, но почему-то всё равно делил постель с ним. Больным, уставшим, потрёпанным, который похож лишь на жалкую тень от себя прежнего. Нет ни следа многолетних тренировок, ни намёка на сходство с тем геройским образом, который построил за эти года. Всё это словно мираж, чужая жизнь, которая ему не принадлежит.       Тошинори Яги. Он настоящий и теперь это всё, чем он является. Он больше не Всемогущий, лишь памятник на могиле Символа Мира, печальное напоминание о былых днях, о силе, сдерживающей преступность. Может быть глаза ещё и горят, может быть умирать больше не хочется. Но телу всё равно всё хуже и хуже. — Не вздумай переживать на этот счёт. В этом нет ничего ужасного. — Но это происходит уже не в первый раз и я ничего не могу с этим сделать. Ещё и настрой сбиваю, — вина, вина, вина. Этим чувством всё так и сквозило.       Айзава вздохнул, чуть нахмурившись, и, словно для себя решив что-то, неожиданно взял чужую руку, которая нервно сжимала до этого влажные простыни, и уверенно переложил на свой пах, надавливая, заставляя ясно прочувствовать и сжать налитый кровью член. Резкое движение бедёр и член влажно двинулся в руке. — Похоже на то, что у меня пропал настрой? Может, я чего-то не понимаю? — Айзава серьёзен, а в голосе сквозит недовольство, смешанное с иронией. — Ты меня возбуждаешь. Никто не заставляет нас заниматься сексом именно так. Не получается одним способом, так попробуй другим, Тошинори. Столько лет геройствовал, а импровизировать не научился? Чему ты только детей научить можешь, если на бревно похож. — Айзава! Это жестоко! — Тошинори удивлённо смотрел на Айзаву, лицо которого в этот момент выражало высшую степень недовольства. И так он правда напоминал чем-то кота. — Я умею адаптироваться к ситуации и смогу научить этому наших детей! — «Наших детей». Мы прямо-таки женатая пара с толпой безрассудных детей, которые совсем не умеют ценить свою жизнь. Прямо как ты. — Айзава, ты как всегда прямолинеен! — Тошинори печально опустил плечи, наклонившись ещё сильнее в отчаянии, но неожиданно чужая грубая рука аккуратно погладила по щеке, очертив острые скулы, впалые глаза. — Я знаю, что ты сможешь их научить. У тебя теперь много времени, которое ты можешь посвятить им — будущим героям, которые продолжат заданный тобой путь. Даже не сомневаюсь в том, что теперь ты будешь хуже гиперопекающей матери носиться с этими детьми. Давай, у тебя ещё твой любимчик Мидория не выпустился, впадать в уныние рано. Этот безрассудный ребёнок вечно суёт свой нос туда, куда не просят, точная твоя копия. Я чего-то не знаю о твоей личной жизни? — Айзава провёл подушечками пальцев по чужой груди и угрожающе чуть надавил на уровне живота. — Нет-нет-нет! Не смотри на меня так! У меня никого не было последние несколько лет! Куда мне с моим здоровьем и загруженностью! Мидория не мой сын, он просто мной восхищается! — Расслабься, — Айзава довольно, как-то ехидно улыбается, наблюдая за чужой паникой и активными отрицательными мотаниями головы. — Но не смей выделять его так явно среди других. Слушки от такого ходят такие, что тобой и полиции впору заинтересоваться. — Айзава, но ты же знаешь, что всё это ложь! — Не уверен. Надо спросить, что ученики думают, — опять эта жестокая улыбка. — Айзава! — Всё, успокойся, оставим эту тему. Нам с тобой нервотрёпки и в школе хватит. Вернёмся к тому, на чем остановились до этого.       Айзава давит на шею, заставляя наклониться ещё ниже, чтобы поцеловать сухие губы, лижет влажно, чтобы потом прикусить, оттянув. Разводит ноги, позволяя пододвинуть так, как будет удобно Тошинори, всё-таки с ростом больше двух метров тяжело. Всемогущий стонет в поцелуй, когда чужие пальцы начали массировать затылок, и этот звук жадно поглощают, впитывают, повторяя последовательность действий, чтобы выжать больше. Пускай член и не стоит, но удовольствие ощущается, жжёт кожу изнутри и разливается теплом вместе с кровью. Несмотря на невозможность кончить, Тошинори чувствовал себя счастливым, чувствовал возбуждение и ту самую смесь платонического и физического удовольствия. Он просто рад касаться, иметь возможность гладить, сжимать это тело, тревожить закоченевшую душу. В их жизнях было слишком много всего, они оба знали об этом. Потери, потери и ещё раз потери. Травмы, раны, слёзы, отчаяние. Они хлебнули всего в этой жизни. И поэтому доверие, откровенность — высшая награда, эссенция любви, за которую хотелось целовать руки, лицо и саму душу. — Прости, буду аккуратнее       Айзава мгновенно прореагировал на сдавленный болезненный шик от Тошинори, когда колено случайно задело повреждённый бок. Всё ещё крайне жуткая картина, которую не замечать, увы, было невозможно. Но он каждый раз не акцентировал на этом внимание. Айзава всегда всё делал так, словно ничего с телом возлюбленного не происходит, словно всё правда в порядке. Он не рассыпался в жалости, в извинениях, не ругал себя. Короткое извинение, как если бы кто-то из учеников школы задел другого плечом в коридоре. И, наверное, это было лучшим решением для Тошинори. Он вновь забывает про рану и льнёт к уже чуть покрасневшим губам. Много прикосновений, поцелуев, прелюдий, словно хочет сконцентрировать на себе всё внимание.       Рука медленно сдвигается на члене. Мягкое прикосновение вниз-вверх и ответом на него сиплое чуть учащённое дыхание. Айзава тихий. Это привычно и нормально для него. То, к чему Тошинори уже привык и не рассматривает как причину для беспокойства. Уж что-что, а Айзава всегда скажет в лицо, если ему что-то не нравится, не важно, чего именно касается эта правда. Первый их совместный раз заставил его вспомнить самые богами забытые ругательства, шипев их подобно разъярённому коту. Всё прошло очень скомкано в тот раз. Так что Тошинори продолжает медленно надрачивать, чуть сильнее сжимая влажную головку. Смазки естественной и искусственной так много, что пальцы скользят так легко, гладко.       Айзава приподнимается на руках неожиданно, сразу же прижимаясь к чужой шее. Не может укусить, потому что синяки со Всемогущего сходили тяжело, долго, слишком долго. Более серьёзные повреждения и подавно. Да и желания такого не было. Этот человек натерпелся достаточно, чтобы к нему отнеслись бережнее и не пытались откусить кусок, этим занимались враги и больница, с него хватит. Но поцелуи горячие, страстные, сухие. Пускай не кусает зубами, лишь касается губами тонкой бледной кожи, но сжимает ощутимо, словно чуть присасываясь. Тошинори не фарфоровый, просто чуть тоньше, чем другие. Простая особенность. Не проклятье, не повод лишать его страсти в постели. И тот благодарно стонет в ответ, тяжело дышит и выгибает спину, сбиваясь с ритма, останавливая руку на подрагивающем от возбуждения члене. — У меня всё ещё плохо получается… — Не думай об этом. Даже если не получается — делай, учись. Всё решает лишь упорная работа, сам это прекрасно понимаешь. Тебе стоит и об этом напоминать? — Айзава, ты меня опять недооцениваешь! — возмущение не злое, скорее чуть грустное, но лицо становится после немного серьёзным, сосредоточенным. — Я просто предупредил, что собираюсь сделать, я не думал, делать или нет. — Вот и хорошо. Действуй.       Айзава смотрит с внутренним удовольствием и радостью за тем, как у мужчины всё ещё горят глаза. Несмотря на заметные мешки от усталости, они сияли во тьме своим невыносимо ярким светом. Голубые, ясные, без намёка на сломленность. Тело может становиться пылью, но душа стойка, она не изменилась ни на йоту за эти года. Стержень крепок, складывается ощущение, что именно на нём держится вся его слабая жизнь. Эти глаза горели, их владелец всё ещё Символ Мира. Он всё ещё символ благополучия и силы. Он хочет жить, он наконец-то перестал ожидать своей смерти. Он наконец-то решил жить.       Тошинори аккуратно, очень тепло и чувственно целовал доверительно подставленную шею, очерчивая заметный острый кадык, подбородок с ощутимой, чуть колючей щетиной, впадину между ключиц, плечи. Кожа бледная, немного грубая, с обилием шрамов на руках, давно сросшихся и привычных для взгляда. Поцелуи на груди быстрые, на ней не останавливается надолго, потому что у Айзавы она не была особо чувствительной, но позволяет себе немного мягко сжать ощутимые мышцы, огладить небольшие напряжённые соски, вызвав всё же приятные мурашки. Целует шрам под грудью, Айзава никогда не говорил откуда он, и опускается ниже с лёгким чувством беспокойства. Всё же собственная неопытность смущала. Но не в первый раз такое, привыкнуть придётся. Да и Тошинори знал, что Айзава, при все внешней колючести, откровенности во мнении и резкости, никогда не станет осуждать во время обучение. Указать на ошибки — да, но никогда не принизить за неудачи. Он был значительно мягче того, кем казался по первости.       Тошинори устраивается удобнее, бросая взгляд на Айзаву, когда тот положил руку на волосы, медленно перебирая пряди. Не подталкивал, не оттаскивал, просто положил и кивнул, разрушая остатки неуверенности. Если бы Тошинори спросили, то он мог бы с грустной улыбкой сказать, что у его состояния был маленький плюс. Рвотный рефлекс отсутствовал, был вынужден просто-напросто исчезнуть. Это было скорее проклятьем, но иногда он всё же мог пошутить и сказать, что некоторые преимущества от этого были. Небольшие и редко, но были, как сейчас.       Лижет член медленно от самого основания до головки, чтобы почти сразу начать опускаться, принимая его до самого горла. Сглатывает, немного хмурясь, но быстро привыкая. Немного горько и вместе с тем химозно-сладко. Естественная и искусственная смазка не особо уживались друг с другом. На вкус не особо приятно, на самом-то деле. Но Тошинори искренне стонет, когда рука на затылке сжимается, всё же хватаясь за волосы, и тянет вверх, чтобы медленно опустить обратно до основания, утыкая в пах с жëсткими волосами. Дрожь вместе с мурашками проходится по телу, заставляя немного вздрогнуть, когда слышится тихий низкий стон. Ради этого можно было немного потерпеть небольшие неудобства. Этот процесс возбуждал, в первую очередь реакцией Айзавы. Тошинори дышит носом, сжимая горло намерено, подводя и так сильно возбуждённого Айзаву ещё ближе к краю. Давление, поглаживающая рука на бедрах и мошонке. Слюна скапливается, стекает вниз. Мокро и неудобно. Дышать тяжело.       Тошинори всё же давится, когда его начинают в быстром темпе направлять за волосы по члену. Ему позволяют отстраниться, аккуратно убирают волосы от лица и ждут, пока приступ кашля не закончится. Айзава уже сидит, внимательно наблюдая за лицом Тошинори, который тер рефлекторные слёзы и в последний раз сухо покашлял в кулак. — Всё в порядке? — Да, Айзава, кашель уже прошёл. — Тогда продолжаем. Ты же знаешь, Тошинори, я отношусь к тебе, как к обычному человеку с парочкой «но». Ни больше, ни меньше. Ты — просто ты, — необходимые слова.       Он — не фарфоровая ваза. Ни тонкий горный хрусталь. Ни витражное стекло, которое разобьётся от любого неправильного движения. Он — человек. Обычный человек, у которого есть некоторые особенности по здоровью. Они влияют на жизнь, но от этого он не ставится другим. Когда люди вокруг узнают обо всём, то на их лицах сразу читается жалость, сожаление. Они начинают относиться иначе. Снисходительно. Жалостливо. Беспокоиться с поводом и без, даже насчёт тех вопросов, которые совсем не связаны с его проблемами. Ненужная излишняя забота и опека. Всего должно быть в меру, но у большинства оно не работает так, как нужно. Каждый раз эта жалость вызывает у Тошинори лишь тоску. Эта жалость — тычок в лицо, что с ним не всё в порядке, в его ранение. Такая излишняя забота — удар по гордости, которой и так осталось не так много после всего, что произошло.       Поэтому эти слова вызывают сначала ступор, а потом благодарную улыбку и щемящее «Спасибо», от которого сжимается горло, на самом-то деле. Тошинори вновь наклонился к чужим бёдрам, целуя напряжённый живот с ярко очерченными мышцами, а после возвращения руки в волосы, вновь заглотил член, устраиваясь так, чтобы не закашляться вновь. Им вновь руководили, задавали темп, чтобы быстрее прийти к желанному концу. Тошинори повиновался, ведомый хваткой в волосах, опускаясь часто вниз, до самого основания, а потом вверх так, что головка лежала на языке и, при неудачном движении, упиралась во впалую щёку, поэтому её было очень явственно видно. И это, на самом деле, возбуждало, но вместе с тем Айзава не мог отбиться от настойчивой мысли о том, что хочет накормить этого человека, чтобы всё это наконец-то закончилось и тому вернулась живость, здоровый цвет лица и состояние тела. К чёрту мышцы, к чёрту всё, но так хотелось, чтобы его здоровье вновь стало стабильным, а лицо здоровым, живым. И от этого на языке горчило. Увы, это лишь прошлое. Он чувствовал, как постепенно, так неумолимо и медленно, огонь чужой жизни рассыпается серым пеплом и улетает вместе с вольным ветром к облакам. Он опять теряет близкого человека. И опять беспомощен.       Но его отвлекает от мыслей аккуратное постукивание по бедру. Тошинори отстранился и обеспокоенно смотрел на него, уже открывший рот для того, чтобы спросить о состоянии и самочувствии. Всегда так заботится о ком угодно, кроме себя. Пародоксальный и глупый человек. Но в этом весь он. Всё для других и ничего для себя. — Всё в порядке. Продолжай. Я просто задумался.       Тошинори ещё секунду побыл в прежнем положении, но после кивнул, возвращаясь под мягкое поглаживание по голове к прерванному занятию. Движения быстрые, слюна стекала по члену и уже давно промочила лобковые волосы, легла мелкими каплями на животе и бедрах. Громко, пошло. Тошинори стонет и вместе с ним тихо Айзава, отзываясь на вибрацию и давление в горле от сглатывания. Подгоняет себя, сам толкается бедрами и эта тонкая грань оргазма начинает уже раздражать. Айзава замечает возню и странный шорох слишком поздно, когда пальцы в презервативе протолкнулись внутрь растянутого ануса и принялись целенаправленно массировать простату. Шипит, запрокидывая голову, прижимая чужую к паху крепко, не позволяя отстраниться. Судорожные движения бедрами в попытке одновременно толкнуться глубже в горло и насадиться на пальцы. И этих ощущений стало очень много. Достаточно много. — Чёрт, Тошинори, — шипит вместе с низким стоном, замирая, сильнее сжимая руку в чужих волосах.       Тошинори сам стонет, смотрит за тем, как Айзава сгибается, весь напрягается от пальцев ног до самой макушки, как подрагивают крепкие бедра под пальцами. Слышит это загнанное дыхание с почти беззвучными постанываниями, чувствует эту хватку в волосах, удерживающую его на члене, и чувствует сперму, которая брызнула в горло. Горько и немного солоно. Но глотает спокойно, ещё сильнее сжимая, продлевая эти мгновения удовольствия. Нежно поглаживает бедра, ещё подрагивающие, напряжённые, живот над пупком, бока с косыми мышцами. Внутри у самого Тошинори всё с удовольствием сжалось. Он обожает видеть такого Айзаву. Открытого, раскрытого, утопленного в удовольствии. Который прикрывает глаза и тяжело дышит с еле слышным стоном на выдохе, если очень постараться. Пальцами чувствует, как сильно внутри всё сжимается и всё же продолжает медленно массировать, от чего Айзаву чуть подкинуло и он ещё сильнее сжался, а в горле ощутились ещё несколько капель спермы. Теперь точно доведён до конца, фактически выжат.       Айзава выдыхает и убирает руку с волос, мягко массирует кожу головы, потому что мог сильно держать в порыве эмоций, пока Тошинори поднимается и неловко садится, указывая на салфетки, которые стояли на тумбочке. Ему быстро дали несколько, пока Айзава вытирал руки Тошинори, тот вытирал рот от остатков спермы, всё же выплюнув небольшое количество, даже скорее позволил этим остаткам, смешанным с обилием слюны, стечь с языка. Шота честно старался не смотреть на это, потому что выглядело это всё же горячо, особенно если четко осознавать, что было до. Также у Тошинори с члена аккуратно сняли презерватив, который, увы, в этот раз толком не пригодился, и забрали из рук тот, который использовали для растяжки и стимуляции. Всё это было выброшено в предусмотрительно поставленную поближе мусорку. Но в душ всё ещё следовало пойти, в паху было липко и мокро, а внутри смазка, которую тоже следовало вымыть. — Как ты себя чувствуешь? — Всё хорошо, Айзава, разве что теперь хочу в душ и почистить зубы. — Ты опять проглотил. Ладно, хорошо, поставлю набраться ванну. Отдохни.       Целует коротко с одной только мыслью, ощущая вкус собственной спермы: «Всё же она горькая. Надо менять питание». Поочереди идут в душ и меняют постельное бельё на свежее и чистое, в этот раз забыли подстелить ткань перед сексом. Свежие простыни холодят разогретую кожу. Тошинори вытягивается в полный рост, не свесив ноги лишь по той причине, что в эту квартиру специально покупалась огромная двуспальная кровать, хотя складывалось ощущение, что она рассчитывалась на троих или четверых. Айзава присоединился чуть позже, вымыв из себя все следы их времяпрепровождения. Волосы ещё были немного влажными и ложились на плечи непослушными волнами. Ложится рядом и сразу раскрывает привычным движением руки, позволяя себя обнять так, как будет удобно Тошинори. В такие моменты Айзава особенно чётко ощущал, как стремительно худело это тело, как сильно начали выступать кости, какими острыми стали лопатки, локти, колени, плечи, выступающие ключицы. Можно прощупать все позвонки, проведя рукой по спине. У них не так много времени. Его слишком мало. И в таком случае упускать его они точно не имеют права. Айзава обнимает крепко, прижимая к себе, а после кутает их двоих в одеяло и вновь смыкает руки. — Включить кондиционер? — Нет, спасибо, одеяла хватит. — Тогда ложись. Проспать работу я тебе не позволю. Завтра большой практический тест, ты не забыл? — Эм… — Всемогущий. — Я помню план! Помню! Помоги в случае чего, пожалуйста!       Складывает руки в молитвенном жесте и неловко улыбается. Такой рассеянный в таких небольших вещах. — Ладно, спи, разберёмся уже завтра. Но не надейся, что в случае чего я буду защищать тебя от выговора.       Тошинори улыбается всё ещё неловко и удобно устраивается в надёжных руках. Чувствует себя таким маленьким и слабым, но это тот редкий момент, когда это чувство не отзывается тоской. Он просто в безопасности у правильного человека, который заботится о нём в меру и даёт столько любви, сколько может. Тепло, спокойно. Целует шрам под глазом после нападения Ному и ловит чужой тяжёлый вздох. — Ты не должен переживать об этих старых ранах. — Знаю, но всё равно виню себя за то, что не появился вовремя. — Ты делал всё, что было в твоих силах. Ты не знал, что так всё обернётся. В этом никогда не было твоей вины. Бессмысленно сожалеть о прошлом, оно всё равно не изменится. Никто не может спасти всех. И сейчас ты должен просто жить и дышать наконец. Придётся научиться просить о помощи, о великий герой. Ты больше не один. Никто за тебя пахать не собирается, ты это запомни. Но помочь готов любой из нас. — Айзава, ты такой прямолинейный!.. Но зато всегда говоришь правду. Спасибо. Спасибо, что ты рядом со мной и не жалеешь меня. — Жалость — это не ко мне. Тебя пожалеют остальные. Я считаю это просто унизительным по отношению к тебе.       Жалость и забота — разные вещи. Тошинори смотрел на Айзаву и явственно ощущал эту разницу. Его не жалели, его любили, о нём заботились, но вместе с тем заставляли работать и ухаживать за собой самостоятельно. — За это я особенно благодарен.       Может быть времени у него осталось не так много, может быть пророчество Ночноглаза исполнится и у него остался всего год. Но Тошинори бы всё равно ничего не изменил. Он чувствует себя даже счастливо, чувствует желание жить после всего что произошло. Пожалуй, под конец жизни ему ужасно не повезло, он потерял то единственное, что осталось от его учителя, самым публичным и нежеланным способом. Но вместе с тем он нашёл человека, который всегда будет идти своей дорогой, но подставит плечо в минуту беды и тревог. Надёжный, самостоятельный, который никогда не будет смотреть на его прошлое с сожалением. И это сейчас было всем, что нужно для Тошинори. Плохое предчувствие преследует его уже много дней, но он прижимается к Айзаве, гладит его спину и позволяет себе забыть о тревогах. Он опять себя накручивает, так ведь?