GO FUCK YOURSELF

Я скучаю. Это единственное объяснение моей тяги к прошлому. Не помогают никакие советы и психотехники. Можно только смириться, стараться скучать всё тише и тише с надеждой когда-нибудь научиться просто помнить.

So far — Olafur Arnalds

      Ночь была холодной. Настолько холодной, что пробирала до самых костей, что не было характерно для климата Ванкувера. Даже в конце сентября здесь зачастую было тепло. Но только не сегодня. Ветер задувал в окна жителей, намереваясь ворваться вихрем внутрь, снося всё на своём пути. Надвигалась самая настоящая буря, и корабли в порту швартовали посильнее. Плохой хозяин паршивого пса в такую погоду на улицу не выбросил бы. Люди уже давно перестали бегать по городу, прикрывая голову пиджаками и кофтами, лишь бы уберечь головы от дождя. Изредка проезжали машины, создавая едва слышимый звук для верхних этажей высоток. Мало кому здесь по душе была гроза.       Девушка, снующая вдоль ночных улиц, тоже терпеть не могла дождь. Она шла пешком уже пятнадцатый километр, не ощущая боли в ногах. У неё с собой ничего не было, кроме связки ключей. Летнее платье не подходило по погоде, разодранные на колене колготки свидетельствовали о недавнем падении, и лишь кофта, в которую она без устали куталась, была действительно нужным атрибутом. В кармане тощими пальцами девушка сжимала потрёпанную пачку сигарет, которую всё не могла прикончить. В горле у неё застрял ком, живущий с ней на протяжении трёх месяцев. Он заменял ей слёзы, потому что рыдать девушка уже не могла.       У неё давно были водительские права и машина, только воспользоваться она ими не могла. Это был уже шестнадцатый побег за три месяца. Раньше, доходя до входа в Харбор Грин, девушка разворачивалась обратно. Иногда ловила попутку. Сегодня же у неё в карманах наличных было критически мало, карта отсутствовала и вовсе, а парк остался в семи кварталах. Ей наотрез не хотелось возвращаться. Она всеми фибрами души возненавидела собственный дом, а точнее то место, в которое он превратился за три месяца. Каждый день был таким же, как вчерашний, не отличался даже гребанными фразами. Первые пять раз её пытались остановить. Последние одиннадцать — даже не обращали внимания.       Притормозив около небольшого ларька, девушка вытащила ладонь, в которой зажала скомканные купюры и монеты. Этого хватит ей на бутылку пива и какой-то снек. Оглянувшись по сторонам, она тут же поняла, что находилась на границе районов. Дальше её ждал только Восточный Ванкувер. Вздёрнув плечами, то ли от холода, то ли от неприятного ощущения, девушка вошла внутрь магазинчика. Мужчина за прилавком поднял на неё взгляд. Она действительно выглядела довольно странно. Особенно для такой ночи. Продавцом был невысокий полный мужчина. Его второй подбородок слишком выпирал и оброс щетиной, а на носу были чёрные округлые очки, благодаря которым он читал газету. Мужчина долго не наблюдал за посетительницей — вернулся к своему занятию.       Из радио доносился голос диктора, вещающего об отвратительной погоде. Девушка шла вдоль прилавков, выискивая самое дешёвое пойло. Удивительно, что подобными вещами она не брезговала. Взяв зеленую бутылку в руку, девушка прошла дальше. Теперь она точно знала, что ей хватит или на орешки, или на протеиновый батончик. Недолго думая, она взяла упаковку «M&M's» и подошла к кассе. Мужчина нехотя отложил в сторону газету и недовольно скривился. — Восемнадцать есть? — девушка на секунду задержала дыхание. Из рта продавца неимоверно воняло чем-то похожим на рыбную консерву. Она выудила из кармана паспорт и показательно положила его чуть ли не под самый нос мужчине. Он вновь выдавил из себя гримасу, что-то крякнул и принял оплату.       Забрав купленное и паспорт, девушка покинула магазин с каким-то ощутимым облегчением. Мужик не всматривался в данные и фотографию документа, что явно облегчило ей жизнь. Через пять дней ей только исполниться семнадцать, а она уже в своей жизни не видела смысла. Это так странно. Никогда ранее она не была в районе Восточного Ванкувера, но уже со всей уверенностью двигалась по его улицам. Ходили слухи, что здесь жили одни фрики и наркоманы. И это было заметно. Сразу за границей даже асфальт казался грязнее, повсюду были разбросаны упаковки от шприцов, пакеты. И девушка начинала уже жалеть, что зашла на эту тёмную сторону города.       Оглянувшись по сторонам, она увидела единственное защищённое место. И очень странно, что оно находилось на входе в район. Кладбище имени Святого Михаила. Охранник или дворник, девушка не могла точно понять его профессию, раскрыл перед ней ворота, не сказав и слова. Видимо, таких ненормальных, как она, здесь была дюжина. Но эта догадка не подтвердилась. Идя вдоль могил, она всматривалась в имена и даты на надгробиях. Кто-то прожил долгую жизнь в сотню лет, кто-то — оборвал её в двадцать восемь. Её мечтой было дожить до двадцати восьми. Эта цифра у музыкантов была перевалочным пунктом.       Она почему-то остановилась.       Кожа покрылась мурашками, уши и нос покраснели. Девушка обернулась. За её спиной никого не было, впрочем, как и вокруг неё. Укусив себя за язык, она прошла ещё несколько метров и снова остановилась. Её взгляд остановился на безымянной могиле с датой смерти в её день рождения. Третье октября две тысячи двенадцатый. Она ступила на пожухлую траву, тут же ощущая, как ткань кроссовок начинала промокать, но продолжила идти. Усевшись рядом с могилой и облокотившись спиной на надгробие, девушка сделала глоток из бутылки. Ничего умнее она не придумала. Ни пойти к друзьям, ни вернуться домой. Местом ночлежки она выбрала именно кладбище. Да ещё и место, где дата смерти сходилась с датой её рождения.       Девушка криво улыбнулась, не желая даже думать, как и почему умер этот неизвестный. Но ей захотелось дать ему имя. — Будешь Джек.       Это имя всегда у неё почему-то ассоциировалось со скелетами и черепами. Уроки биологии она зачастую прогуливала, собственно, тоже самое было и с математикой, и с физикой, и любой другой точной наукой. Девушка терпеть не могла всё, что связано с расчетами. У неё от этого кипел мозг и дрожали руки. Зато она посещала все уроки языков, даже, если их у неё не было в расписании. Сделав ещё один глоток, в теле появилось ощущение усталости. Конверсы стёрли ей ноги в кровь, и это она почувствовала только сейчас. Стянув один из кед, девушка сцепила зубы. Пятки были разодраны настолько сильно, что появлялось осознание безысходности. Завтра она явно будет идти босиком. Сняв второй, девушка отбросила их в сторону к пустой бутылке, и сползла вниз, укладывая голову на мокрой холодной земле.

***

      В доме орала музыка настолько громко, что соседи были не в состоянии спать. Выпускной класс старшей школы Сейнт Джордж Сениор собрался в доме своей одноклассницы, чтобы как следует отметить конец своих мучений. Проще говоря — сборище пьяных и не всегда адекватных подростков, к которым не стоило подходить. Им не мешал дождь, они и на улице умудрялись показывать друг другу свои умения в гимнастике и лёгкой атлетике. Там же и стоял баллон пива, откуда пили все подряд. Но самое отвратительное происходило именно внутри.       К воротам подъехала машина. Один из парней, развлекающихся на улице, указал пальцем на ауди, недавнего выпуска. Его дружки присвистнули, и тут же заметили вышедшего из автомобиля мужчину. Они продолжали хохотать, кидая взгляды на машину, двери которой остались раскрыты. Походка незнакомца была тяжелой, да и вся его аура нагоняла страх. Когда он прошёл мимо парней, те резко перестали смеяться. Мужчина двигался ко входу в дом. В их голове появилось сотня тысяч мыслей, каким изощренным методом их засадят в обезьянник или убьют. Незнакомец вошёл внутрь, не спрашивая разрешения.       Перед его глазами развернулось целое зрелище. В воздухе было много дыма, а в нос бил запах сигарет, каких-то сладостей и спиртного. Подростки во всё горло кричали слова песни, льющейся из огромных колонок в зале. Мужчина взглядом искал рыжеволосую макушку. Там, где все танцевали, её не было. Идя дальше, он видел только в задницу упоротых детей, закидывающих в себя непонятные таблетки. На ступеньках сидела пара, посасывающая один и тот же косяк, а следом зализывающая друг друга до неприличия. Мужчина поджал губы, оглядываясь по сторонам. Он поднимался вверх, имея огромную надежду найти здесь её. Хотя, лучше бы здесь её не было. На втором этаже помимо музыки были слышны и стоны. Мужчина понимал, что ему нужно будет пройти каждую из комнат, где происходили совокупления. Ему необходимо это сделать.       Повсюду валялись упаковки от еды, красные стаканчики. Где-то было разлито их содержимое. Дважды стукнув в первую комнату, он обнаружил лишь двух девушек, вольтом спавших; видимо, они сдались самые первые. За следующими дверьми была целая тройка парней, и мужчина тут же покинул комнату. С каждым разом оставалось всё меньше и меньше, и надежда начинала медленно угасать. Но, наконец в самой дальней комнате, он её нашел. Она целовалась с каким-то блондином, что беспорядочно лазил руками у неё под футболкой. — Эшли, — окликнул девушку мужчина, и та тут же, словно ошпаренная, оттолкнула от себя парня. — Мистер Барнс, — Эшли подскочила с места, натягивая на себя футболку и вытирая лицо тыльной стороной ладони. — Что-то случилось? — Мишель здесь нет, — утвердительно кивнул он головой, сильнее сжимая дверную ручку. — Не знаешь, где она?       Девушка зависла. Она испуганно смотрела на Барнса, не зная, что ему сказать. Нет, конечно, она знала, где находилась её лучшая подруга, вот только поклялась не говорить её отцу. То, что Джеймс стоял в подобном месте, уже говорило о том, что он переступил через себя. Она всё ещё тёрла лицо, пытаясь связать хоть несколько слов в своей голове. Эшли была именно той подругой, которой всегда нравился чужой отец. В этой ситуации, она чуть ли не кипятком ссалась по Барнсу, хоть и знала его какие-то три месяца. Блондин улёгся на кровати, тяжело вздохнув. — Я не знаю, — пожала плечами Эшли, наконец перестав тереть губы. Она опустила взгляд, не желая сталкиваться с глазами отца Мишель. Как бы сильно он ей не нравился, персоной Барнс был слишком тяжёлой. — Знаешь, — опроверг её слова Джеймс. Ему это порядком надоело, в особенности глупый вид Эшли, что стояла перед ним в одной футболке и нижнем белье. Он смотрел мимо неё, куда-то в окно, и кусал себя за язык, пытаясь сдержать гнев. — Эшли, где Мишель?       Девушка захныкала, переступая с ноги на ногу и запуская руки в волосы. Мишель её прикончит. Живьём снимет скальп, если она раскроет рот. Но, если не скажет, мистер Барнс разнесёт остатки, оставшиеся от дома. Она не решалась. Знала, что он будет ждать столько, сколько потребуется, но с каждой секундой закипал всё сильнее. Теперь не только Мишель, но и Эшли действовала ему на нервы. И Джеймс не понимал, почему нынешние подростки настолько невыносимы. Он помнил, каким был Паркер — тише воды ниже травы. Здесь же — каждый, буквально каждый, готов был продать душу за грамм чего-то запретного. — Она говорила, что собирается пройтись до Восточного Ванкувера. Это всё что я знаю, — покачала головой Эшли, тут же сталкиваясь со взглядом Барнса. — Блять, — на выдохе произнёс он и захлопнул за собой дверь. — Че за тип? — послышался голос блондина. — Ходячий секс и смерть в одном лице, — выдавила из себя девушка, не желая продолжать начатое.       Джеймс пулей вылетел из дома. В его венах закипала злость, которую он сжимал в кулаках. Ни один из тех парней не рискнул даже подойти к машине, а та ведь была доступнее, чем когда-либо. Громко хряпнув дверью автомобиля, мужчина со всей силы ударил по рулю, отчего тут же загудел сигнал. Он что-то нажал на включенном экране, и звук прекратился. Сцепив зубы и трясясь от злобы, Барнс вжал педаль газа, срываясь с места. За ним лишь эхом раздался свист резины. В несколько раз превышая пределы скорости, мужчина думал только о том, что Восточный Ванкувер был самым гиблым местом Канады. Если хочешь подохнуть — нужно идти туда.       Он ума не мог приложить, где её искать. Ведь Мишель могла пойти куда угодно. Начиная от заброшенной высотки, заканчивая притоном, где обитали наркоманы. Ей было плевать на чистоту и свежесть воздуха, всё равно какая компания. У неё было предостаточно денег и возможностей, чтобы ездить с личной охраной и близко не подпускать к себе подобное отребье. Но Мишель предпочла стать одной из них. Потерянной, безумной и желающей себе смерти. Барнс не знал, как вести себя с подростком. И это было одной из причин, почему они не ладили.       Затормозив на границе двух районов, мужчина вышел из машины. Около небольшого магазинчика с неоновой вывеской на китайском стоял мужчина. Всё такой же — с небритым вторым подбородком, с узкими глазами и очками на носу. Курив, он был полностью погружён в свои мысли, не замечая вокруг никого. Барнс подошел сзади бесшумно. Это осталось у него очень плохой привычкой. — Прошу прощения, — мужчина подскочил, роняя недокуренную сигарету на землю. Схватившись за сердце, он обернулся. — Вы не видели здесь девчонку, лет семнадцати. Волосы длинные… — Она паспорт показала, — оборвал его продавец. — Купила пиво и орешки. У неё коленка была разбита, и губы сухие. Глаза на мокром месте. Без зонта, — его речь была несвязной, но из контекста Барнс понял, что тот говорил о Мишель. Только раскрыл рот, чтобы спросить куда она пошла, мужчина тут же ответил: — Прямо и направо. Там ещё кладбище. — Спасибо, — Джеймс вложил в слегка приоткрытую руку продавца стодолларовую купюру и вернулся в машину.       Для мужчины это было явно неожиданным, ведь в след он пытался что-то крикнуть, а по итогу так и остался стоять с открытым ртом. Казалось, в этот раз скорость движения была ещё выше. Тормоза заскрипели, Барнс бегом покинул салон автомобиля. Сторож в своей небольшой будке спал самым мирным сном, который только мог существовать. И никакие внешние раздражители не могли на него повлиять. Собственно, для Джеймса это не было преградой. Ухватившись бионической рукой за край забора, он перепрыгнул его, тут же ботинками погрязнув в грязь.       Кладбище не освещалось. Изредка было слышно сов и филинов, охотящихся в ночной тьме. Присматриваясь к каждому движению, Барнс двигался медленно. Его глаза останавливались на каждом дереве, каждом надгробье. Рядом с лавочкой, где была раскопана яма, он остановился, глянув вниз. Обойдя всё кладбище, надежда Джеймса практически испарилась, пока он не пнул ногой бутылку. Та с характерным звуком откатилась в сторону, тут же ударившись о конверсы, связанные шнурками. Эту обувь он узнал бы из тысячи. В каком-то метре от кед спала она. Подложив ладонь себе под щеку, перепачканная в грязи и дождевой воде, что её мало волновало.       С облегчением выдохнув, Барнс поспешил снять с себя куртку, которую тут же накинул на Мишель. Аккуратно подняв её с земли, он захватил её кеды и вернулся в машину. Она не проснулась, лишь перевернулась на другой бок, вымазывая кресло. Украдкой кинув взгляд на неё через зеркало дальнего вида, Барнс громко выдохнул. Это было куда сложнее, чем он думал. Мишель была единственным человеком, кто у него остался, а она его и знать не хотела. Настолько сильно сопротивлялась, настолько громко рыдала, ударяя кулаками его в грудь, крича, что ненавидит его. В это действительно поверил бы каждый. Джеймс был уверен, что завтра она его обвинит в том, что он забрал её с кладбища. К этому Барнс точно был готов.

Пять лет назад

Broken — Asak Danielson

      Пять лет назад во дворе дома Барнсов появилась серая машина, из которой вышло двое. Рыжеволосая и блондин. Где-то уже было такое комбо. Только этим комбо являлись двое из Мстителей: Наташа Романова и Стив Роджерс. И оба чего-то хотели от живущих здесь. Они были не в духе, чем-то обеспокоены, но при этом решительно настроены. Девочку, сидящую во дворе, никто из них не заметил. Чего не скажешь о ней. Её пальцы сжались вокруг цепи, на которой держалась качели, а внутри что-то задрожало. Эти двое двигались в дом, в поисках её отца.       Подорвавшись с места, она ринулась вперёд за ними, надеясь, что найдёт отца раньше. Но, увы, она застала начатый разговор. Наблюдая за происходящим из-за угла, она видела, как отец, прекратив готовку обеда, вытер живую руку о полотенце и открыл папку с какими-то документами. — Мы везём Вижена в Ваканду, там будет бойня, — донёсся обрывок фразы к ушам девочки. — Ты нам нужен.       Барнс громко выдохнул, откладывая папку с документами и замечая за стеклянной дверью тень. Она стояла, прикрыв руками рот, лишь бы не заплакать. Уже не слышала и разговоров, да и не хотела слышать. В двенадцать лет ей достаточно было понятия «бойня». Отец обещал всегда быть с ней, значит точно откажет обоим. Но разговор продолжался, а она не хотела его слушать. В какой-то момент, убрав руки от лица, она вбежала в кухню и встала перед отцом, ухватившись руками за его ноги. — Нет! — вырвалось у неё. — Он вам не нужен. Он нужен мне, — её голос срывался на истерический крик, а лицо становилось красным, от подступающих слёз.       Романова вздрогнула. Округлив глаза, она буквально видела копию Соколовой, стоящей перед ней. Даже тембр голоса совпадал, что уж говорить о внешних характеристиках. Это была Мишель, которую Барнс не показывал никому уже шесть лет. Всё это время он не появлялся в жизни Мстителей, полностью отдавшись дочери, как этого хотела Саша. Поэтому никто из Мстителей не хотел влезать в их семью и напоминать о произошедшем. Но, так или иначе, Романова и Роджерс сейчас были здесь, и им нужен был Барнс, с его навыками профессионального убийцы. — Милая, пойми, — спокойно проговорила Романова, чуть поддаваясь вперед. — Нет! — завизжала девочка, рассыпаясь в рыданиях и поворачиваясь лицом к отцу. — Я не дам. Нет. Нет. НЕТ!       Джеймс покачал головой, показывая на дочь. Ему это разрывало душу, ведь он знал, что придётся пережить Мишель. Она цеплялась за него руками, не давая сделать даже шагу. Романова и Роджерс ушли от него с пустыми карманами и разодранной душой. Непонятно, как у Наташи вообще хватило совести вот так просто заявиться в дом и просить Барнса всё бросить, ради помощи миру. У неё на душе скребли кошки, потому что она действительно видела в Мишель Сашу. Такую же самоотверженную, с такими же страхами потерять всех. Это, видимо, действительно было наследственным. Что уж говорить о Барнсе, который не мог сказать «нет».       Они простояли так на кухне с минут двадцать, прежде чем из рта Мишель раздалась тирада. Она, сделав несколько шагов назад, испуганно подняла взгляд на отца. Что-то в ней не хотело верить ему, что-то уже в ту секунду отвергало. Казалось, девочка видела все его намерения насквозь. Оба молчали, держа между собой дистанцию. И Мишель не хотелось его подпускать к себе. Скуксившись, она вытерла ладонями капающие слезы, и глубоко вдохнула, на десять секунд задержав воздух. — Папа, — прошептала она, — не делай этого. Не надо ехать, — Джеймс открыл рот, чтобы что-то сказать. — Я справлюсь без тебя, я могу готовить, убирать, в школу доберусь сама. Но ты мне живым нужен. Я не хочу вспоминать о тебе, как о маме. — Ты не будешь… — Барнс сделал шаг навстречу, но Мишель выставила перед собой две руки. — Пообещай мне, что не поедешь, — она видела тень сомнения в его глазах. — Пообещай, папа. Так, как ты пообещал маме быть со мной до самого конца.       Мужчина шумно втянул ноздрями воздух. Чёрт, она знала буквально обо всём. Джеймс не способен был нарушить обещание, данное Соколовой. Он должен был дать Мишель нормальное, светлое будущее с родителем. Где не будет больше боли, смертей и похорон. Мишель должна была вырасти в достатке и счастье, а Барнс должен был быть рядом. Это единственное, о чём Саша его просила. Просто стать отцом для неё. И именно та часть внутри него, что всё ещё любила Соколову, разрывалась, крича о том, что он не смел так поступать. Быстро моргая, Джеймс кивнул. Он протянул мизинец, как всегда они клялись, и сцепил с её. Только что Джеймс Барнс дал обещание остаться.       И в ночь того же дня нарушил его. Он оставил дочери письмо на кухонном столе, где рядом стояла ваза с полевыми цветами. Барнс покинул дом бесшумно, не взял даже машины. А ещё он оставил двенадцатилетнюю дочь, что спала спокойным сном, зная, что её папа останется с ней. Но папа не остался. Он подписался на верную смерть, лишая дочь какого-либо счастливого будущего. Джеймс сделал из Мишель ту самую сироту, в том же возрасте, какой была Соколова. Он добровольно передал собственную дочь в руки судьбе её матери, где были только бесконечная боль и скитания к смерти.       С утра она не сразу поняла, что дом пуст. Мишель по привычке бежала вниз, где её ожидал завтрак. Вот только тот давно остыл. Возле блинов и банки варенья, стояли её любимые цветы, запах которых она тут же вдохнула. И только потом девочка увидела сложенный пополам белый лист. Её сердце болезненно сжалось, а конечности онемели. Она смотрела в упор на пергамент, не желая принимать действительности. Джеймс никогда так не делал. Никогда ей не врал, никогда не нарушал своих обещаний, никогда не оставлял записок. Дрожащими руками Мишель развернула лист.       Звёздочка, прости меня. Но я действительно им нужен. От этого зависит и твоя жизнь тоже. Не вини меня, и помни, что твоя мама поступила точно также. Она спасла мир, его спасу и я. Будь паинькой, не прогуливай школу. Скоро вернусь. Люблю больше, чем бесконечность. Папа.       Мишель отшвырнула от себя письмо. Она не сдвинулась с места, стояла и смотрела на кусок бумаги на полу. Он её бросил. Уничтожил всё то, что строилось годами. Лишил её веры во всё в этом мире. Из рта вырвался едва слышимый скулёж. И Мишель тут же подобрала лист, разрывая его на мелкие кусочки. Ей это больше не нужно. Точно также, как и не нужен отец. Она заведомо знала, что он не вернётся. И поэтому не хотела хранить хоть какие-то напоминания о бессмысленных обещаниях. И так и случилось.       Находясь в школе, на её глазах растворилось пол класса. А это значило только одно: мир никто не спас. Какая-то доля надежды всё же жила в ней. Поэтому Мишель просидела на пороге собственного дома три дня и три ночи, ожидая, что отец приедет. На четвертый день около ворот остановилась машина. Всё та же серая ауди, и всё те же двое. Её отца там не было. Она, стоя на пороге, безразлично окинула их взглядом. Они были опечалены и уставши. И Мишель знала, к чему это всё. Скрестив руки на груди и поджав губы, она терпеливо ждала хоть каких-то слов. За эти пять дней девочка успела повзрослеть. — Мне жаль, — всё, что смогла выдавить из себя Наташа.       Мишель ничего не сказала. Сцепив зубы, она кратко кивнула и закрыла за собой дверь. Только тогда она медленно опустилась по стенке в углу, прикрывая рот руками. Она рыдала долго, выла волком, понимая, что осталась сиротой. Могилу матери она помнила смутно, а у отца не будет могилы и вовсе. Он бросил её, лишил буквально всего, оставил умирать вот так. И, если бы он на самом деле любил её, точно бы не сделал этого. Всё, что у неё от него осталось, обрывки письма в мусорном ведре.       Захлёбываясь в слезах, Мишель собирала по кусочкам каждую деталь. Её слезы впитывались в пергамент, скотч ложился криво, но всё же у неё получилось скрепить это маленькое воспоминание. Она ненавидела его за это всеми фибрами души. Сначала — за поступок. А вскоре сам образ, самого человека. Её отец был для неё ненавистной темой, которую нельзя было задевать. Мстители проиграли, Барнс умер. А вместе с этим их поместье стало домом отшельников, где в одиночестве жила девочка. Наташа несколько раз пыталась связаться с Мишель, но, только переступив порог, слышала чёткое и краткое «уходи». В двенадцать лет лишиться обоих родителей — это огромная травма, и Романова знала это.       Она специально приезжала каждое воскресенье и сидела под дверью, слыша, как из раза в раз бьётся посуда, как Мишель разрывает от истерик. С годами это прекратилось. В доме стояла гробовая тишина, изредка нарушаемая игрой на фортепиано. Но и это прекратилось. Три года Мишель жила с одним лишь названием «жизнь». А Наташа ничем не могла помочь, потому что девочка к себе не подпускала. Этим они с Соколовой отличались. Саша всегда готова была принять помощь. Эта же была неприступным замком, с огромным глубоким рвом, где обитали змеи. Мишель нуждалась в ком-то, просто никто этого не понимал.       На семнадцатом году жизни, спустя пять лет после злополучного щелчка Таноса, Мишель, кажется научилась нормально жить. Она ходила в школу, как все обычные дети, развлекалась в клубах, целовалась с парнями, как это и положено подросткам. Она зачастую напивалась, что не помнила собственного имени, за день скуривала полторы пачки сигарет, и вполне нормально себя чувствовала. Они с двумя одноклассниками организовали свою группу и выступали на улицах Ванкувера. И стали довольно успешными в этом деле. Её жизнь наконец перестала быть зависимой от мёртвых родителей.       Пока каким-то утром не раздался стук в дверь. — Да ну, минусовка действительно хороша. Осталось студию найти и дело в шляпе, — проговорила она и облизала ложку. На зыке сал ощущаться солоноваты привкус соуса болоньезе. — Прикинь. Наш дебютный альбом. Вау. — Всё благодаря тебе, — послышался с другой стороны звонка мужской голос. — Да-а, — хохотнула Мишель, прикладывая телефон обратно к уху. Она прошлась по кухне, в поисках доски для нарезки. — Гляди, в следующем месяце дадим первый концерт, — найдя необходимое, девушка вернулась на прежнее место. — Моя мама готова обновить нам инструменты, — проговорил парень. Из его семьи в живых после щелчка осталась только мать. — Будешь должна. — Придурок, — улыбнулась Мишель, выкладывая в тарелку лазанью и помидоры. — Подожди секунду, в дверь кто-то ломиться. Романова, наверное.       Оставив тарелку на столе, и всё также держа плечом телефон, девушка двинулась к двери. Провернув трижды ключ в замочной скважине и вытерев полотенцем руки, она раскрыла дверь. — Доминик, я тебе перезвоню.       Её сердце пропустило удар, а земля уходила испод ног. Перед ней стоял её отец, которого она похоронила пять лет назад. Джеймс Барнс был цел и невредим, за исключением слегка отросших волос. Она дала себе обещание забыть его и больше никогда не вспоминать, но сердце дёрнуло её вперед. Мишель вцепилась в отца двумя руками, не веря, что он жив. Джеймс лишь спустя несколько секунд ответил на объятия. Он не думал, что она осталась здесь. Думал, что Мишель также настиг щелчок. Но она была взрослой. Она выросла за это время, прожила сама пять лет с мыслью, что у неё никого нет.       А еще он оцепенел увидев её. Она была точной копией Соколовой.