GO FUCK YOURSELF

«Мать — это самое трогательное из всего, что есть на земле. Мать — это значит: прощать и приносить себя в жертву», — Эрих Мария Ремарк

Stay — Rihanna

      Мишель не умела прощать. В детстве ей этого никто не объяснил, а в старшем возрасте попросту не было кому. Она оставалась при своём мнении и чувствах, даже если причина обиды мизерная. Когда она была ещё ребенком, не было причин, которые привели бы её к истерическим припадкам. Казалось, девочка и вовсе не умела плакать. Тот единственный раз на похоронах матери был последним. Тогда она также в последний раз видела её могилу. Барнс не скрывал ничего от неё, но всё же и знать подробностей Мишель не хотела. Ей достаточно было того, что матери у неё нет, и что та была мстителем.       В семье Барнсов разговоры о Соколовой принято было не заводить. Ни фотографий, ни видео, никаких напоминаний о том, что Саша вообще когда-либо была в жизни обоих. Джеймсу пришлось многому научиться. Никогда ранее он столько не готовил, не смотрел мультфильмы по телевизору до поздней ночи, и не гонялся за велосипедом, в попытке остановить падение. Он засыпал на второй серии Спанч-Боба, и зачастую не понимал половины слов, которые употребляла Мишель. Поэтому Джеймс сидел по несколько ночей со словарями нескольких языков, изучая грамматику и фонетику. Это было куда сложнее, чем он думал.       По началу разговорить Мишель было проблематично. Она могла по несколько минут смотреть в одну точку, сжимая ручкой ложку, и молчать по нескольку часов. И школа тоже не помогала. С детьми она отказывалась контактировать, то и дело закрываясь в кабинке туалета, лишь бы её не трогали. Это был посттравматический стресс, который Мишель переживала около четырёх месяцев. В какой-то день всё прекратилось. Она отпустила мысли о матери и стала похожа на других детей: активной и счастливой. Ей нравились волосы отца. Он обычно располагался на полу, а Мишель на диване творила на его голове самые разнообразные прически. И Барнс мог даже не расплетаться, ходил по нескольку дней, пока дочь снова не прикажет.       На седьмой день рождения в доме наконец появился инструмент. Фортепиано поставили в зале, где обычно они устраивали танцы под песни Флитвуд Мак. Барнс не сохранил традицию, которую создала Соколова. Он даже Альпина оставил в штабе Мстителей, не желая иметь ни малейшего воспоминания о ней. Они не записывали семейный видеоархив, и всего раз сфотографировались. Тот день стал, наверное, лучшим днём в жизни Мишель. На седьмой день рождения отец повёз её на ферму, где была конюшня. Они весь день провели там, катаясь по полям пригороди Ванкувера. Именно в тот день была сделана их единственная фотография, висящая при входе в дом.       Её отец был единственным человеком, которого она хотела видеть в своей жизни. Ей нравилось разглядывать механизм бионической руки, говорить с ним о войне и фашистах, громко смеясь над моментами, в которых присутствовал Стив. Но никогда Мишель не просила рассказать ей о маме. Именно поэтому образ Соколовой в её голове развеялся очень быстро, и одно лишь слово «мама» напоминало о ней. Ей хотелось знать о ней больше, хотелось рассматривать её фотографии, находя что-то схожее, но молчаливость отца не давала ей исполнить собственные прихоти.       Когда Мишель было десять, она впервые спросила у Джеймса, где находится могила её матери. И лучше бы она этого не делала. Барнс со всей силы сжал стакан в руке, и тот разлетелся на сотню маленьких осколков. Его взгляд стал суровым, словно мог кого-то убить в тот момент. Мишель лишь подскочила с места, понимая, что этот вопрос был задан зря. Она провела остаток дня в своей комнате, не понимая, почему упоминания о Соколовой так доводили отца. Ей казалось, что те люди, которые не любили друг друга, вряд ли бы любили собственных детей, но от отца она получала то, чего дети иногда не получали от обоих родителей.       Никогда раньше Мишель не позволяла себе заходить в комнату отца. Но спустя три года после щелчка, понятие о личных границах рассеялось. Она не верила, что Мстители смогут что-то придумать, учитывая в каком состоянии появлялась Наташа в её доме. С ней даже рядом не хотелось стоять, потому что от одного взгляда начинал невольно плакать. Мишель просто поставила крест на отце, мысленно его похоронила, оставив едва видимый крестик на дверях у входа. Джеймс никогда не закрывал комнату на ключ, вот только в ту ночь, когда ушёл, сделал это. Связка всегда лежала на щитке на улице, поэтому найти необходимый ключ не составило большого труда.       Тогда Мишель впервые побывала в отцовском жилище. Это была просторная комната, хорошо освещаемая, за счёт одного окна во всю стену. На столе громоздились кипы бумаг, а на рядом стоящем стуле — несколько стопок книг, на разных языках. кровать была не застелена, и вряд ли Барнс на ней спал, потому что постельное белье было скомкано. Его всё ещё мучали кошмары, где теперь присутствовала только Соколова. Тихо прикрыв за собой дверь, будто боясь что кто-то услышит, Мишель прошла внутрь. Здесь всё также пахло мятой и чем-то крепким. Присев около прикроватной тумбочки, девушка задела коленом несколько бутылок, мигом покатившихся под кровать. Подняв покрывало, она ужаснулась.       Там таких бутылок было несколько десятков. Громко выдохнув, Мишель залезла под кровать и достала всё содержимое. Кроме основного, в её руках оказались скомканные бумажки, где было написано лишь одно слово, повторяющееся сотни раз — «прости». Это начинало пугать её. Она не замечала за отцом ни повадок сумасшедшего, ни алкоголика. Наоборот — её отец был самым классным папой, который только мог существовать. На деле же — находился в глубокой и затяжной депрессии. Мишель помнила, как просила его остаться на ночь с ней, чтобы предотвратить появления кошмаров. И Джеймс весь её сон был рядом. Она не понимала, почему он молчал, почему не пытался помочь себе какими-то действенными методами.       Выдвинув ящик тумбочки, она не увидела ничего интересного, кроме ручки и стопки чистой бумаги. Казалось, Барнс был помешан на записях своих мыслей. А вот второй ящик отказывался выдвигаться. Поэтому Мишель сорвала его с петель, вырвав благодаря отвертке замок. Здесь он хранил блокнот и фотоальбом. Первым она взяла именно дневник, который Джеймс вёл ещё с сорок пятого. Бумага в нём была жёлтой, в местах потемневшей от старости, а обложка была слегка неприятной наощупь. Мишель мало интересовали его душевные скитания по той или иной девушке в сороковых, и также было плевать на те периоды, когда он, вроде бы, имел чистый разум. Она остановилась на 2011 году, и надписи наведенной с сотню раз Соколова. Мишель читала быстро, периодически вглядываясь в кривой почерк.       Девчонка спасла мне жизнь. Кажется, у неё стокгольмский синдром. Я живу здесь неделю и уже трижды хотел её удушить. Зимний солдат во мне всё ещё жив, и я не знаю, что мне делать. Её зовут Александра, но она кратко представилась Сашей. Как я понял, она такая же, как я, только подчиняется другим людям. Она рассказывает мне про себя. Саша убила около пятидесяти человек, а я больше сотни, или двух сотен. Она спокойная. Ещё ни разу не повысила голос и даже не дёрнулась, когда я невольно поднимал на неё руку. Саша пообещала стереть мою программу.       Мишель перелистнула. В блокноте не хватало нескольких страниц, и это её не на шутку разозлило. Сцепив зубы, она подняла голову вверх. Такое ощущение создавалось, что Барнс специально это сделал, лишая её ответов. Смирившись, Мишель продолжила чтение.       Сегодня мы переспали. Инициатором был я, Саша была не против. Никогда ранее я так сильно не хотел женщину, как её. Мне нравилась она. Соколова заполняет все мои внутренности, вытесняя скитания Зимнего солдата. И на какое-то время я даже забываю, что такое боль. После секса она рассказала мне о том, как над ней измывалась Красная комната. Она упомянула Наташу Романову. Её я помнил. Под Одессой в 2009 я через неё убил учёного. Значит, Саша знала её. Я ей об этом не рассказал. Но, наверное, она и сама была осведомлена.       Брови Мишель лишь слегка дрогнули. В голове складывался небольшой паззл. Скорее всего Джеймс вырвал именно те страницы, где упоминался код и его боль, когда она промывала ему мозг. Потому что на следующих он только благодарит Сашу за проделанную работу. Мишель читала дальше.       После того, как она стёрла мне код, её будто оборвало. Соколова больше не была такой спокойной и уравновешенной, как раньше. Она запиралась в ванной комнате и проводила там по нескольку часов. Её беспокоила нога, которую она повредила из-за меня. Это я понял, когда она на следующий день хромая покинула комнату. Я виню себя за это, но никак не могу ей помочь. Ещё Саша стала говорить со мной на повышенных тонах и использовать язык, который я очень плохо понимал. В русском я ориентировался хоть как-то, но украинский для меня был сущим адом.       Мишель не знала этих подробностей жизни. Мать никогда не рассказывала ей историю их с отцом знакомства, а в настоящем Барнс просто не упоминал об этом. Теперь девушка понимала многое. Их связь была случайной, и никто никакого ребёнка не планировал. У каждого была своя цель, к которой они стремились. Поджав губы, Мишель выдохнула. Всю свою историю она узнавала оттуда, откуда не должна была. И это её раздражало. И вновь вырванные станицы. И промежуток практически в шесть лет. Захлопнув блокнот, девушка ударила им по тумбе, громко прорычав. И открыла вновь.       Я отдал ей должное. Спас её также, как она меня. Но от этого мне не легче. Я хочу придушить её, уничтожить. Хочу, чтобы она страдала. — Что ты блять несёшь… — прошептала она, продолжая читать.       У неё припадки. Она блюет кровью даже не приходя в себя. Я переодеваю её несколько раз на день, потому что потоотделение просто адовое. Это не та Соколова, которую я когда-то любил. Это её жалкое подобие, которое я не способен бросить. Чувство долго, чтоб его…       Она пришла в себя и тут же набросилась. У неё сил было, как у оленёнка, а она всё равно приставила к моей голове пистолет, думая, что я не смогу оставить её безоружной. За это время она изменилась. Взгляд стал намного холоднее, да и повадки, как у натурального убийцы. Только что-то больно слабой она была. Всё бредила о какой-то Мишель, повторно лёжа в отключке.       Глаза Мишель округлились. Барнс не знал о её существовании. Что произошло на выдранных страницах, и почему только её мать говорила о ней. Трясущимися руками, она листала дальше.       Бред несусветный. Она разнесла квартиру в своих бесконечных истериках и попытках меня «убить». Всё что я от неё получаю — слабые удары в грудь. Уложить её на лопатки — дело плевое, но я не отзываюсь на её провокации. Она утверждает, что Зимний солдат во мне всё ещё жив. Глупая идея. А Соколова-то нихрена не глупая.       Она попросила отвезти её в Норвегию. Факт того, что не имел права пересекать границу — уже вёл меня под трибунал, а она хотела, чтобы я провернул такое.       Норвегия. Мишель помнила Норвегию очень хорошо. В её голове всё еще жил образ Джессики, возившейся с ней. И помнила день, когда мама вернулась к ней и познакомила с дядей Джеймсом. Только счастья от этого факта Мишель уже не ощущала. А ещё она помнила день, когда её оттуда увёз мужчина с лысиной. Его звали Сергей и он о чём-то очень долго говорил с Джессикой. Больше в Хаммерфесте Мишель не была. И вопросов о нём не задавала, будто знала, но, увы, никто не рассказал ей о том, что дом сгорел дотла вместе с Джессикой. Мишель вновь перевернула страницу.       Я не верю. Когда мы приехали в Хамерфест, перед моими глазами появился огромный особняк. Но больше всего меня удивила девочка лет шести. Она называла Соколову мамой. Что-то во мне так больно щёлкнуло, будто вывернуло наизнанку. Я вроде бы убить её хотел, а вроде бы и факт того, что она принадлежала кому-то другому, — просто убивал меня. Я отказывался это принимать, черт подери. Саша выделила для меня гостевой дом и сказала, что я могу оставаться столько, сколько нужно. Но я не хотел оставаться вовсе.       В доме я нашел кое-что. В рамке стояла фотография Соколовой и Мишель, а сзади подпись: Мишель Уиннифред Б. Уиннифред — имя моей матери. И я мог бы предположить, что «Б» это сокращение моей фамилии. Бред — не спорю, но девочка действительно была на меня похожа. Или я просто параноик.       Уиннифред. Это имя Мишель нравилось куда больше, чем первое. Наверное, поэтому в кругах друзей и знакомых её называли Фредди. Может, это имя и мужское, но принадлежало гениальному музыканту. Но она не знала, что Уиннифред — имя матери Барнса. В который раз поджав губы, она решилась открыть фотоальбом. Первой была именно та фотография, о которой отец писал в дневнике. И это, чёрт возьми, первое воспоминание о матери за девять лет. Она её совсем плохо помнила. Вытащив снимок из файлика, Мишель прочла: «Мишель Уиннифред Б. Если твоя нерадивая матушка пропадёт слишком надолго, смотри на меня здесь и думай: «Как сильно тебе не шёл этот цвет волос». Люблю тебя на все оставшиеся проценты неизведанного океана и даже больше.» 03.11.2015. День её рождения. Здесь ей три. — Моя нерадивая матушка пропала слишком надолго, — прошептала Мишель, слабо улыбнувшись и вложив фотографию на место, вернулась к дневнику.       Соколова всё отрицает. Бредит о каком-то мужчине, который является отцом Мишель, только я в это не верю. Да и когда я спросил об этом у девочки, она не смогла мне ответить. Хреновой лгуньей Соколова была. В этот же день мы вновь чуть не поцапались, когда поехали на ярмарку в центр города. Ещё раз, — когда не могли решить, кто заберёт спящую Мишель из машины. А потом я уехал. Навсегда зарекаясь забыть Соколову и всех, кто с ней связан.       Мишель помнила лишь то, как мама стояла на пороге, глядя вслед уезжающей машине. Буквально каждое воспоминание было каким-то оборванным куском, не способным превратиться в целостную картину. Для Барнса не впервые было её бросать. Наверное, вошло в привычку.       Гребанный пиздец. Она снова рядом. Фьюри завербовал её в Мстители, чтобы найти Красную комнату и Дрейкова. Это всё порядком мне надоело. Соколова лезла на рожон.       И, только перевернув страницу, Мишель вновь обнаружила вырванные страницы. Только теперь их было около десятка. Джеймс заведомо знал, что она сюда полезет. Или же попросту не хотел хранить собственные воспоминания. Но, так или иначе, Мишель не суждено было узнать правду. Вернув блокнот обратно в ящик, она раскрыла фотоальбом. Эти воспоминания Барнс явно хотел оставить. Здесь были те самые фотографии, которые Мишель всегда мечтала увидеть. С десяток совместных фотографий отца и матери, где они не выглядели так, будто хотели друг друга убить. А дальше только фотографии самой Мишель с раннего детства. Те снимки, на которых была она и Соколова находились в самом конце. Их было немного, но каждую Мишель рассматривала с ощутимым трепетом и теплом.       Она водила пальцем по ним, будто пыталась с помощью этого что-то вспомнить. Самым последним файлом в альбоме был пожелтевший, помятый снимок её матери. Теперь Мишель могла рассмотреть её как следует. Тёмные волосы были ниже плеча и вились, в точности как у неё, нос с небольшой горбинкой посредине, тонкие брови, что были чуть светлее, чем волосы. Только цвет глаз понять не могла. Приблизив снимок практически к самому носу, девушка наконец смогла найти отличие. Она хотела было объявить победу, что всё-таки не была ни капли похожа на Барнса, а гребанный цвет глаз всё оборвал. У Соколовой они были зелёными, с легким вкраплением каких-то ещё оттенков, которые Мишель разобрать не могла; а вот сама была обладательницей серо-голубых глаз. Такие были у Барнса.       Больше рыться в вещах отца у Мишель не было желания. Она вернула всё по местам, за исключением фотографии матери. Повесив её на зеркало в собственной комнате, девушка ещё минут с пятнадцать рассматривала её, пытаясь найти в пустом пергаменте какие-то ответы. Она скучала по образу матери, который сформировался у неё за эти года, при этом не помня абсолютно ничего. И Мишель готова была сделать всё, вылезти из кожи вон, лишь бы вернуть хоть каплю воспоминаний. Она слишком долго жила словно в тумане, искренне надеясь, что отец подарит ей правду. Но единственное, что за долгие годы утвердилось в голове девушки это только слова, которые она сама себе твердила: «Если ты чего-то не знаешь, тебе не повредит не знать этого дальше».       Каждый раз за период пятилетки, покидая дом, Мишель мысленно прощалась с ним. Ей почему-то жутко не хотелось возвращаться. Даже лишняя проведённая минута в поместье приносила ей только жуткий дискомфорт. Возможно, это из-за одиночества, которое она постоянно ощущала. Чтобы пересчитать своих друзей, ей бы не хватило пальцев на руках и ногах, но ни одному из них она не рассказывала правду своей жизни. Эшли довелось узнать о её отце только после победы Мстителей, а раньше ведь даже вопросов не задавала. Доминик — не всегда понимал даже текста песен, которые они писали вместе. Зачастую Мишель выливала в них внутренние переживания, то, о чём не могла говорить простыми словами. Дюжина других людей находились рядом с ней только тогда, когда им это было выгодно. Они развлекались и пили вместе, могли разбить витрину какого-то магазина, или поиздеваться над каким-то пьяным незнакомцем, надев на него шляпу и нарисовать усы. Вот только тогда, когда Мишель нужна была помощь, когда она не видела куда шла, когда перегибала палку или брала слишком много, все разбегались в разные стороны, оставляя её одну со своими проблемами.       Когда Мстители победили, на удивление, количество смельчаков, которые ежедневно скуривали с пятёрку косяков, приуменьшилось. Из их постоянной компании осталось человек, наверное, шесть. Двое из них были опечалены возвращением родителей, которые ничего не понимали. И в основном именно они предпочли оставаться у себя дома, уделяя предкам драгоценные крупицы времени. Никто и не заикался, чем они занимались там, где не смогли возобновить жизнь во время щелчка. Доминик и Эшли были кузенами и, наверное, именно это их и держало вместе.       Проблемы Мишель начались тогда, когда отец начал с ней разговор. Поэтому счастье быстро улетучилось из её жизни. Девушка не знала, как себя вести с отцом, который вёл себя не так, как всегда. Раньше он был мрачен, но мог выдавить из себя улыбку, разговор с ним вёлся легко. Сейчас же — даже, чтобы произнести простое: «Как дела», — Мишель делала несколько сложных попыток. Голос Джеймса, его взгляд, даже движения изменились. Он практически не разговаривал; обычно они с Мишель сталкивались именно в кухне. Теперь Барнс пил в открытую, не скрывая десятки бутылок под кроватью. А это всё также продолжало пугать Мишель.       Она старалась уходить из дома рано утром, аргументируя это дополнительными занятиями в школе, и возвращалась поздно вечером, говоря, что была на матче по бейсболу или на литературном вечере. На самом же деле, уроки она прогуливала вместе с Домиником. Они залазили на территорию замороженной стройки и просто молчали, не замечая насколько быстро двигался день. Парень всегда приносил с собой целую пачку сигарет, в которых вместо никотина и смол была травка, а она — полтора литровую бутылку водки. Оба были никакие по приходу домой, и Доминику за это попадало. А вот Мишель нет.       Отец не выжидал её под дверью, чтобы рассказать морали. В их гостиной, казалось, телевизор работал круглосуточно. Еда, которую Мишель наготавливала себе на неделю, жутко быстро закончилась, а делать что-то с нуля она не собиралась. Вроде бы ничего в её жизни не изменилось, как прогуливала учёбу, так и прогуливает, как писала музыку, так и пишет, как напивалась в хламину, так и продолжала. Только теперь нужно было доходить до кровати в собственной комнате, а не падать у порога. Теперь блевать надо было точно в унитаз, а не мимо. И передвигаться бесшумно, лишь бы не встретить тяжёлый взгляд Барнса.       Слово «папа» пропало из её словарного запаса вовсе. Она именовала Барнса не иначе, как «отец», а когда кто-то пытался спросить у неё почему так, она начинала плеваться ядом. Её побеги начались с одного очень неприятного разговора. Мишель вновь вернулась домой около часу ночи, еле стоя на ногах. В рюкзаке у неё была недопитая бутылка водки и несколько тетрадок, в которых набрасывала текста. Она не сразу заметила отца, стоящего у дальней стены прихожей, около лестницы. Неуклюже держась за вешалку, Мишель с горем пополам смогла снять с себя обувь, и тут же споткнулась, прикрывая рот рукой. Почему-то жутко хотелось смеяться. — И долго это будет продолжаться? — прогремел голос Джеймса, и Мишель мигом выровнялась.       Адреналин застучал в её венах настолько бешено, что, казалось, по всему телу выступил пот. Скрестив за спиной пальцы, она пыталась сосредоточиться на силуэте отца, приближающегося к ней. В горле пересохло. Мишель попросту не знала чего от него с его подавленной агрессией можно было ожидать. — Не надоело? Ты каждый божий день практически месяц приходишь вот так домой, — голос его был суров, а в глазах читалась только бесконечная злость. — Не-а, — качнула головой Мишель, облокачиваясь лопатками на стену. — Это мой повседневный образ жизни, не устраивает — вали, — её так рассмешила собственная смелость, что девушка подделась вперёд, тут же теряя равновесие.       Барнс схватил её под локоть и, словно куклу, прислонил обратно к стенке. Он тут же отошёл от неё на несколько шагов, чувствуя отвратительный запах перегара. — С данной минуты ты под домашним арестом, — отрезал он и, развернувшись на пятках, хотел было уйти, как Мишель подала голос. — Да пошёл ты, — она буквально выплюнула это, прожигая спину отца взглядом. — Повтори, — он обернулся, не понимая, откуда в таком маленьком червяке столько смелости. — Пошел. ты. нахуй. папаша, — Мишель показательно разделила слова, наклоняясь вперед и всё шире улыбаясь. — Ты мне вообще не отец. А так — подобие.       Двумя широкими шагами Барнс преодолел расстояние к дочери, и наклонился, чтобы быть лицом к лицу с ней. Даже поведение такое же — точь в точь слизанное у матери. Только та, хоть иногда думала, что говорила, а эта — буквально крышесносно плевалась словами, провоцируя всех и каждого. Мужчина сдержался, чтобы повторно к ней не прикоснуться, вот только зрительный контакт держал неразрывно, пытаясь получить хоть какую-то доминантную часть. Но, оказалось, что на пьяный рассудок Мишель, это не действовало. Ей было абсолютно параллельно, на его попытки показать, кто в доме хозяин. — Я растил тебя, — чуть ли не сквозь зубы проговорил Джеймс, замечая на лице дочери изменившуюся гримасу. Она, выпятив нижнюю губу, пыталась изобразить, что вот-вот заплачет. — Дал всё, что только ты хотела. — Ага, — хохотнула Мишель, прикрывая кулаком рот. — А в обязанности всех отцов входит «уйти спасать мир», или мне достался уникум?       Барнс сильнее сцепил зубы, сжимая бионическую руку в кулак. У него всё это вызывало огромное дежавю, и пережить подобного исхода он никак не мог. Мишель кидалась этими фразами лишь бы вывести отца на эмоции, увидеть его агрессию, а Барнс это прекрасно понимал. У них с Соколовой даже устрой мозга был одинаковым, что уж говорить о внешности. Она прожигала его взглядом, водя языком по ровному ряду зубов. Девушка прекрасно знала, что отец ей ничего не сделает, и этим прекрасно пользовалась. Вот только объяснить свой прилив смелости не могла. — Ты — моя дочь, — попытался более спокойно проговорить Барнс, вот только у него это не получилось. Он сделал шаг назад и, взмахнув рукой куда-то вверх, продолжил: я делал это ради твоего благополучия, я люблю тебя, черт подери!       Но даже слова о любви пролетали мимо ушей Мишель. Она громко рассмеялась, тут же чувствуя, как ком в горле мигом рассосался, а по щекам хлынули первые слёзы. У неё началась самая настоящая истерика, какие бывают у людей с затяжной депрессией. Девушка гнулась вниз, прижимая руки к животу, и взвыла, ощущая боль в груди. — Если бы ты меня любил, ты бы не поступил так! — всхлипывая, прокричала она и подошла к отцу. — А ты никого никогда не любил, — процедила сквозь зубы, буквально трясясь от гнева.       Мишель ушла в свою комнату, всё также продолжая рыдать, а вот Барнс остался стоять в коридоре с мыслью, что всё действительно было так. Соколова утверждала, что он самовлюблённый эгоист, и что он также бросил её; и эта крутит пластинку по поврежденному краю. Мишель было поздно воспитывать, учитывая сложившиеся обстоятельства, но и характер у неё был непроходимым. Слабые места Саши он знал, эта же — книга под семью замками, как игла для сердца Кощея бессмертного. Джеймс долго стоял на одном месте, пока с размаху не ударил стену, проделывая в ней дыру.       Ту ночь он просидел около комнаты Мишель, слыша, как она не переставая рыдала. Громко, порывисто, будто из неё эти рыдания выбивали чем-то тяжёлым. Джеймс не заходил к ней, даже не говорил. Достаточно было того, что он, вложив голову в руки, жмурился от каждого доносимого всхлипа. Ему точно было не суждено понять её, хоть времени с ней у него намного больше, чем было с её матерью. Но повадки Соколовой понятны — она была травмирована Красной комнатой, Щ.И.Том, другими событиями в её жизни. А эта… Мишель жила припевая, ни в чём себе не отказывая, а всё равно бесилась с жиру. И этого Барнс не понимал.

***

      Мишель проснулась от звонкого удара. Вздрогнув, она раскрыла глаза, рассматривая обстановку вокруг себя. Она точно помнила, что засыпала на сыром и мокром кладбище, а сейчас находилась в гостиной собственного дома, укрытая тёплым пледом. Потерев лицо ладонью, девушка тут же поморщилась. На руке осталась скатавшаяся грязь. Источником звука был Барнс, копошащийся на кухне. Впервые за три месяца с утра на барной стойке не стояла начатая бутылка виски. Укутавшись в плед, Мишель проследила за тем, чтобы отец стоял спиной к дивану, и прошмыгнула в ванную на первом этаже. Увидев собственное отражение в зеркале, Мишель вскинула брови. Вид у неё был действительно потрёпанным.       Джеймс, видимо, решил вообще к ней не прикасаться, чтобы не доставлять тактильного дискомфорта, поэтому его максимум — перенести её из машины на диван. Скинув с себя плед, на котором также отпечатались следы вчерашнего похода, Мишель быстро разделась, тут же погружаясь под горячий душ. Вода жгла кожу, но девушка впивалась в себя ногтями, пытаясь оттереть засохшую грязь. Вчера она вовсе не брезговала этим, а сейчас уже шипела от неприятного ощущения и боли на пятках. Полностью отмывшись, Мишель продолжала стоять под потоком воды. Она ненавидела себя за то, что была такой слабой. Даже сбежать нормально не могла. Конечно, девушка знала, что причиной бедствия была Эшли, но винить её не хотелось. Какая-то внутренняя сила, и, скорее всего, это была совесть, толкали попросить у отца прощения. Но принципы были намного выше.       Завернувшись в полотенце и забросив платье с кофтой в стиральную машину, Мишель поднялась к себе в комнату. Она достала из шкафа широкий серый джемпер, достигающий середины бедра, связала мокрые волосы в пучок на макушке, и, сунув ноги в тапочки, вернулась на первый этаж, где слишком вкусно пахло. Не здороваясь, Мишель заглянула в холодильник, что впервые за долгое время был наполнен едой на любого гурмана. Краем глаза девушка наблюдала за тем, как отец ловко переворачивал блины. Она, увы, не знала, что на него нашло, да и знать не хотела. Достав из холодильника йогурт и ухватив лежащую на столе ложку, Мишель уселась за стол. — Не порти аппетит, — послышался голос Джеймса. — Тебя забыла спросить, что мне делать, — огрызнулась Мишель, открывая стаканчик.       Через секунду йогурта перед ней уже не было. Джеймс поставил перед ней тарелку с блинами и банку с вареньем. Стаканчик же отправился обратно в холодильник. Прожигая спину отца взглядом, девушка мигом впихнула в себя первый блин и, быстро жуя, пыталась не подавать виду, что она согласна на его правила. Не бывало в этом мире чего-то просто так. И этот жест великодушия — тоже считался. Жуя следующую порцию, Мишель не могла вспомнить, где её телефон. Обычно утром её всегда будил Доминик, потому что в одиннадцать у них репетиция. Сейчас они постоянно этим занимались, готовясь к записи альбома. — Ты не видел мой телефон? — наконец решилась спросить Мишель, наблюдая за тем, как отец ставит перед ней чашку чая и садится напротив. — Скорее всего ты его выронила, — спокойно проговорил Барнс, делая глоток из своей чашки. — А время сколько? — осторожно спросила Мишель. В ней росло чувство тревоги, что в любой момент Доминик мог завалиться к ней домой. А с Джеймсом они ещё не были знакомы. — Начало первого. — Дерьмо, — Мишель отбросила на тарелку недоеденный блин и подорвалась со стола.       Как и предполагалось, машина Доминика подъехала к воротам их дома. Стянув с себя джемпер, Мишель бросила его на диван в гостиной и бегом двинулась обратно к себе в комнату. Она всё ещё не привыкла к тому, что жила здесь не одна. Достав из шкафа платье, в котором собиралась фотографироваться на альбом, тут же надела его на себя и распустила мокрые волосы, что волнами спали ей на плечи. Потрепанные жизнью ботинки встали на замену порванным конверсам. Сверху накинула кожаную куртку, купленную в винтажном магазинчике. И, уже стоя около входной двери, обернулась.       Барнс абсолютно спокойно за ней наблюдал, будто она только что не выпрыгнула, словно лягушка, из-за стола, разделась, проигнорировав все правила приличия. Мишель всё ещё была под домашним арестом, а он на это не отреагировал. Медленно пройдя обратно к столовой, она поджала губы. — Чего ты ждёшь? — между бровями отца появилась морщинка. — Ты не отпустишь, — кратко ответила Мишель, переминаясь с ноги на ногу. — Тебя это когда-нибудь останавливало? — Джеймс продолжал есть, наблюдая за тем, как Мишель колеблется. Вот это была его пассивная агрессия. Никаких криков, никакого сжимания кулаков. Он давил на её нервы также профессионально, как это делала она. Девушка покачала головой. — Наслаждайся последними днями в Ванкувере. Напивайся, кури, спи где и с кем хочешь. Но только третьего октября мы должны быть в Нью-Йорке.       Мишель опешила. Шутить Джеймс не умел, но это и не было похоже на шутку. он говорил абсолютно серьезно. Третьего октября — её день рождения, а еще дата выхода их первого альбома. Она должна была быть здесь, в Ванкувере, чтобы, как солистка, согласовать все вопросы с компанией и менеджером, которого им предоставили. Девушка не верила своим ушам, что именно таким способом отец преподнёс ей эту информацию. Всё, что они годами строили, мигом обрушилось, как снег на голову. Быстро моргая, Мишель чуть поддалась вперед. — Я не хочу ехать в Нью-Йорк, — её руки дрогнули, и она опустилась на стул рядом с отцом. Только что до неё дошло, с какой целью он это делал. Он хотел лишить её «дурного» влияния, хотел прекратить скитания и убивание самой себя. При этом, пока Мишель не было восемнадцати, только Барнс мог указывать, что ей делать в жизни.       Барнс, пожав плечами, хмыкнул. — Хочешь — не хочешь, а придётся, — с невозмутимым лицом, словно человек, у которого в жизни были одни принципы, проговорил он. — Нет, — качнула головой Мишель, ощущая, как ком в горле становился ещё больше. — нет, нет, ты не можешь вот так. У меня здесь друзья, мы альбом выпускаем. Концерты, школа в конце концов.       Чувство вселенской несправедливости буквально душило Мишель. Она хотела, словно маленький ребёнок, встать и затопать ногами, чтобы её желание услышали. Вот только Барнс на это не вёлся. Он верил только собственным убеждениям и никого вокруг не видел. Это раздражало девушку. — Не причитай, — оборвал её Джеймс. — Школу ты закончила, а в Нью-Йорке есть хороший колледж, чтобы догнать всё то, что ты прогуляла. И возможностей там больше.       Мишель медленно поднялась с места. Она либо сейчас вновь пошлёт его, либо расплачется. Только ни то, ни другое ей на пользу не пойдет. Девушка зареклась показывать отцу свои слёзы. Всё, что он будет получать — только самые неприятные её чувства. Агрессию, злость, неприязнь. Барнс буквально делал всё для этого. — Я хотела поступить в Джуллиард, — уже около дверей проговорила Мишель.       Джеймс это услышал, но проигнорировал. Если подхода к Мишель не найти, он будет действовать самыми радикальными методами. Спонсировать её поведение никто не будет. Он, идиот, думал, что не раз-два сможет придавить дочь с её повадками. Вот только Мишель сильнее характером была раза в два, чем вновь пошла в мать. Показав небольшую слабину при отце, она позволила ему поверить в себя, а сама знала, что не сдвинется из Ванкувера и на метр. Только, если он не предложит взамен чего-то стоящего. Может, именно тогда у неё получится выудить из него правду.       Покинула дом Мишель не в самом хорошем расположении духа. Не промолвила и звука, — лишь поздоровалась с Домиником, яростно кричащим: «Почему так долго?»       В семье Барнсов происходил ежедневный бардак, который провоцировали оба. Мишель — потому что была подростком, которого во второй раз бросил родитель; Барнс — из-за неспособности подавить в себе воспоминания о Соколовой. Так или иначе, Саша хотела, чтобы Мишель прошла подготовку в Щ.И.Те, а игра на клавишах там неважна. Чего не скажешь о математике, которую Мишель прогуливала пять классов. Джеймс узнал об этом, сходив в школу, где училась Мишель. Её там помнили только на филологии и языках.       Колледж, в который Барнс записал Мишель, находился в Куинсе, и относился к комплексу Мидтаунской школы, выигравшей тендер на спонсирование научных стипендий студентов. Там учились гении и те, кто за время пятилетки готов был наверстать упущенное в несколько прыжков. Вот только Барнс тогда ещё не знал, что лучше бы они сидели в Ванкувере. В колледже при Мидтаунской школе учился Питер Паркер, всей душой ненавидящий даже воспоминание о Соколовой, что уж говорить о её живой дочери.